Бонус. Руслан
Я сидел на качелях на заднем дворе родительского дома, том самом, где прошло столько безмятежных лет моего собственного детства. Рядом со мной, прижавшись к моей груди и положив голову мне на плечо, сидела Кэйт. Моя любимая жена, лучшая подруга и мать моих детей. Мы вместе наблюдали за тем, как наши отцы «играли» с Федором, нашим восьмилетним сыном. Слово «играли» здесь было явным преуменьшением. Он ловко обвел вокруг пальца своих дедушек.
В этой идиллической, на первый взгляд, картине было что-то сюрреалистичное, пугающее и одновременно завораживающее. Артём Викторов, мой отец, бывший Пахан Викторовской Братвы, чей взгляд до сих пор мог заставить замолчать любого, с горящими глазами объяснял тонкости какой-то тактической уловки внук. А его второй дед, Киллиан Гриффин, отец Кэйт, лучший ассасин в мире (после моей жены, конечно, и это была не просто семейная шутка), с холодной, почти хищной грацией, показывал Федору, как правильно держать пистолет, как чувствовать его вес, баланс.
Внутри меня боролись два противоречивых чувства: отеческая гордость за поразительную сообразительность и быстроту реакции сына и леденящий душу страх. Кто-то мог бы сказать, что это слишком рано и жестоко, тем более у нас с Кэйт было вполне обычное, насколько это возможно в наших семьях, спокойное детство. Наши отцы сознательно ограждали нас от темной стороны своей жизни, дав нам шанс на нормальность.
Но мы все видели в Фёдоре тьму. Не злую волю, нет, но нечто глубинное, первобытное. Он с абсолютно немигающим взглядом, наблюдал за тем, как его деды, два опытных убийцы, делились с ним своим смертоносным ремеслом, учили его тому, что помогло им выжить, тому, что составляло их суть. В нем не было страха, не было отвращения, даже тени детского испуга, только холодный, анализирующий расчет и жгучий, почти научный интерес.
Никто из нас не знал, откуда это взялось, почему именно он унаследовал эту квинтэссенцию наших темных даров, но мы принимали Федора таким, какой он есть, потому что он был наш сын, наша кровь, наше продолжение, каким бы пугающим оно ни казалось. И изо всех сил старались помочь ему обуздать свою тьму, направить ее, научить контролю, показать, что и с этим можно жить, не разрушая себя и других, чтобы она не поглотила его, как когда-то едва не поглотила каждого из нас.
Я понимал, что ему предстоит нелёгкий путь. Возможно, куда более сложный, чем был у нас. Но я верил, что вместе, всей нашей большой, странной, но любящей семьей, мы сможем наставить его в правильное русло, научить контролировать свои тёмные порывы и стать достойным человеком.
Я крепче обнял Кэйт, чувствуя, как она податливо расслабляется в моих объятиях. Её тёплое дыхание щекотало шею. Я невольно улыбнулся. Несмотря на все тяготы нашей непростой жизни, я был глубоко благодарен судьбе за то, что у меня есть эта женщина. Моя опора, моя защита, моя любовь. Мой якорь в этом безумном мире. Моя кошечка.
Да, именно так, как когда-то отец называл маму. Как говорится, яблоко от яблони недалеко падает.
– О чём думаешь, mo ghrá? – мягкий голос Кейт с легким ирландским акцентом вырвал меня из размышлений.
– О наших семьях. – ответил я, поглаживая ее по волосам, чувствуя их шелковистость под пальцами. – О том, как нам повезло иметь таких родителей. А Федору повезло вдвойне: у него целых две семьи, которые любят его и принимают таким, какой он есть.
Кэйт приподнялась, слегка кряхтя, опираясь на мои плечи. Её движения были немного неловкими из-за заметно округлившегося живота – наш второй ребенок, наша маленькая принцесса, если верить врачам, должен был появиться на свет совсем скоро. И это наполняло меня одновременно радостью и новой тревогой.
– Кстати, об этом, – она с нежностью погладила свой живот. – Как думаешь, Артём и Лиана согласятся взять Федора к себе на недельку перед родами? Или лучше спросить моих? Папа будет только рад лишний раз потренировать его в стрельбе.
Я улыбнулся жене, ее практичность всегда восхищала меня, и взглянул на своих родителей. Мама сидела рядом с отцом на скамейке, положив голову ему на плечо, а он что-то тихо говорил ей, перебирая ее пальцы. Они не замечали никого вокруг, погруженные в свой мир. В их взглядах, в каждом жесте сквозила глубокая, неразрывная нежность, пережившая десятилетия, закаленная испытаниями и опасностями. Огонь любви, разгоревшийся между ними много лет назад, в самых неожиданных и страшных обстоятельствах, продолжал гореть, продолжал гореть, освещая их путь, делая их счастливыми, несмотря на гиперопеку отца и его попытки контролировать все и вся.
– Мама слишком любит Фёдора. И я уверен, что она уговорит папу, даже если он начнет ворчать. – ответил я с легким смешком. – Ты же знаешь, он может казаться суровым и неприступным, но рядом с ней он действительно превращается в большого, мурлычущего ручного кота, который никого не хочет видеть, чтобы ему не мешали наслаждаться ее присутствием.
– Кто бы говорил, – Кейт хихикнула, ткнув меня локтем вбок, и я нежно поцеловал ее в макушку, вдыхая любимый, терпко-сладкий аромат розы. Этот запах всегда успокаивал меня, заземлял, напоминая о том, что, несмотря на все невзгоды, на всю тьму, что порой сгущалась вокруг, у меня есть она, моя воительница.
Да, возможно, я был похож на отца больше, чем хотел себе признавать. Та же внешняя сдержанность, та же скрытая внутри сила, готовая в любой момент вырваться наружу, та же готовность защищать своих близких до последнего вздоха, не щадя ни себя, ни врагов. И та же всепоглощающая любовь, та самая, над которой я когда-то посмеивался, глядя на них. Но когда я встретил Кэйт, я понял, что пусть любовь к ней и делает меня уязвим, но в то же время давала невероятные силы идти вперед, преодолевать любые препятствия.
– Мама всегда хотела второго ребенка, – произнес я, и мой голос невольно дрогнул. Эта тема всегда была для нас немного болезненной. – Но из-за ее сердца... – я замолчал, не желая произносить вслух свои и отцовские страхи, – которое, слава всем богам, работает как часы. Отец до сих пор боится, что с ней что-то случится, что малейший риск может оказаться фатальным.
– А я всегда думала, почему у тебя нет сестренки, – задумчиво произнесла Кейт, мягко поглаживая мой предплечье, и в ее голосе я услышал нотки понимающей грусти.
Моя жена росла в большой, шумной и дружной ирландской семье, окруженная любовью и заботой братьев и сестер, которые, к сожалению, из-за расстояний и дел не смогли сегодня присоединиться к нам. Я же был единственным ребенком, и мое детство прошло в золотой клетке, в тени отцовской империи, среди суровых, молчаливых мужчин и постоянного, давящего напряжения.
Я кивнул, благодарный за ее понимание, и продолжил, глядя на родителей:
– Папа слишком сильно ее любит, чтобы даже мыслено рискнуть ее здоровье. Всю свою жизнь, пока не встретил тебя, я не понимал, не мог даже представить, как можно так сильно любить кого-то, чтобы буквально растворяться в другом человеке. Но теперь, зная на собственном опыте, что это такое, когда сердце замирает от одного ее взгляда, я понимаю отца. Каждую его морщинку беспокойства, каждый его собственнический жест. И знаю, абсолютно точно знаю, что, если мама умрет, если ее свет погаснет, он сразу же, без раздумий отправится вслед за ней. Потому что без нее не будет Артёма Викторова. В груди моей матери, возможно, и бьется одно сердце, но оно держит в своих невидимых, но ежовых рукавицах две жизни. Две судьбы, сплетенные воедино навечно.
Конец.