Сопротивление

— Она не могла этого сделать, есть люди, неспособные на такое.

Хватит.

— Простив даже худшего врага всей своей жизни, она не может просто убить человека. Я в это не верю.

Стакан, который я держу все это время, лопается от напряжения, скопившегося в руке. Стекло врезается мне в палец, и только Хизер вздрагивает и опускает голову. Ивви зажмуривается.

Ричард вальяжно подходит к камину и бросает тетрадь в огонь.

Я ставлю остатки стакана с торчащими острыми краями на стол.

— Простила худшего врага, — он зловеще усмехается. — я простил ей то, что она сотворила в этих стенах. Я молчу и буду молчать об этом до самой своей смерти. И каждый из вас!

Он быстро передвигается ко мне и бьет кулаком о стол.

— Каждый из вас, — впивается в меня взглядом. — особенно неблагодарных, должен молиться о моем здоровье, потому что, кроме меня, вас никто больше не защитит.

Он хочет моей реакции, но он ее не получит.

Ешь, что дают.

Наш зрительный контакт разбивается о скрежетание входной двери. Быстрые шаги приближаются к гостиной, и, наконец, раздается взволнованный голос Гила.

— Опоздал, виноват! — он подбегает к отцу.

С моих плеч падает камень, когда я слышу его.

Ричард недовольно оглядывает сына и идет к своему трону, высокому стулу из красного дерева, который позволяет как-бы восседать над всеми остальными. Если бы он только знал, насколько его потуги власти смешны.

— Простите, — шепчет Гил нам, падая на стул рядом со мной.

Он подтягивает рукава черной толстовки, обнажая испещренные татуировками руки.
Гила никогда не муштровали при всех. Но у Ричарда особый подход к каждому, он отменный садист. Если у кого-то появилась мысль, что любимого сыночка он не ругает, ведь относится к нему иначе, ставя выше других, то это это ошибка. Только сам Господь знает, что происходит за дверями его кабинета, когда он зовет Гила поговорить лично.

Те, кого Ричард любит, страдают в сотни раз больше остальных. Так что, даже на секунду во мне никогда не закрадывалась зависть к Гилу или Хизер, я прожил в этой семье столько лет, и мое положение меня устраивает больше. Если они еще пытаются изобразить детей, любящих своего отца, то про меня он все прекрасно знает.

Я просто должен быть здесь.
Должен, а не хочу.

Наконец, Ричард уходит. А прислуга начинает приносить ужин, боязливо поглядывая на трон своего господина.

— Спасибо, что прикрыл, — говорит Гил, втаптывая помидоры в пюре.

— Он не спрашивал о тебе.

Хизер до сих пор пытается придти в себя. Ивви просто отодвинула свою тарелку куда подальше и смотрит в стену.

— Надо поговорить, — Гил смотрит на меня с полной серьёзностью. — он захочет меня видеть минут через десять, так что, поторопимся.

Мы выходим на задний двор. И он становится настоящим, его уверенность крошится на глазах.

— Что случилось? — я реагирую, но что-то подсказывает мне, что я не хочу знать.

Гил облокачивается на стену из черного кирпича и достает сигареты. Закуривает прежде, чем объясниться.

— Иногда меня не отпускает ощущение, что я пытаюсь предотвратить катастрофу, — выпускает дымное облако. — и все мои усилия бесполезны.

Тяжелый вздох не оставляет надежды на хорошие новости. Да говори уже.

— Гибсон в Олдберге.

Гибсон? Что, прямо та самая Гибсон? Нет, тогда Гил сошел бы с ума окончательно.

— Которая?

Я получаю слегка презрительный взгляд, осуждающий мое спокойствие. Он затягивается еще сильнее.
Значит, не Сабрина.
Дочь Кассандры. Как её там звали?

— Ну и что? — я расстегиваю фланелевую рубашку и снимаю, оставаясь в одной футболке. После того, что устроил Ричард, мне до сих пор не хватает воздуха, стоит вспомнить ошарашенные глаза Ивви. — Она будет приезжать сюда, здесь дом ее матери.

Гил молча машет головой. По его лицу понятно, что он уже нарисовал себе страшную картину.

— Я ее помню, — бросает он, передавая сигарету мне. — она была ребенком. Очень изменилась.

— Последняя? — я изумленно забираю почти докуренную сигарету. — Почему у самого богатого наследника города нет бесконечного запаса курева?

— У него были бы ящики курева, если бы ты не таскал из гего комнаты по четыре пачки в день.

Я улыбаюсь и стряхиваю пепел.

О чем мы говорили? А, точно. Гибсоны учились с нами.
Не уверен, что хотел бы иметь больше воспоминаний, но я почти ничего не помню. Мое детство — время до той жизни, которая у меня сейчас, его, словно не было. Я знаю лишь конкретные факты о себе.

Глаза сами собой закрываются, и я опираюсь спиной о стену башни. Хочу спать. Усталость накатывает, только ты дашь ей малейшую надежду.

— Она уже была здесь.

Слова Гила окатывают меня, будто ведро холодной воды. И я уже заинтересованно смотрю на него. Здесь?

— У башни, — поясняет он. — когда я спешил на ужин, чуть не сбил ее.

— И ты узнал ее спустя столько лет?

Он запрокидывает голову, прочесывая темные волосы рукой. Сука. Ненавижу, когда он такой. Если Гил в таком состоянии, обязательно случается дерьмо.

— Я был на похоронах Кассандры, — он смущенно поднимает глаза в мою сторону, но тут же отводит, видя мой открытый рот. — Так что, я видел ее дочь еще в прошлом году, это точно она.

— Ты охренел?

Из дверного проема выглядывает Бен. Сын Ванессы.

— Тебя зовет, — он обращается ко мне.

Я киваю, и Бен скрывается за стеной.

— Гил, — я подбираю окурок, вылетевший у меня из рук, и складываю в карман. — приди в себя. Никакой паники. Будем действовать по обычному плану. Разберемся с ней сами.
Я стою в ожидании, пока он не качает головой в согласии.

— Наблюдение. Сближение.

— Контроль. Подчинение, — заканчиваю я.

Законы обезвреживания врага, которыми мы пользовались сотни раз. Ричард вывел эти правила за годы своей работы с людьми, и они, как ни прискорбно, не подводят.

Но Гил произносит их неуверенно. Потому что он не такой, и все эти правила ему претят. Его черные глаза добавляют воинственности, как и другие резкие черты лица.

Хоть бы одна из тех девушек, которыми ты затыкаешь свое свободное время, видела тебя настоящим? Видела бы не только внешнюю картинку.

— Я знаю, что тебе тяжело, но ты справишься. И еще надо, чтобы ее никто не трогал. Предупреди Хиз, пусть будет мила с ней.

— Ты сам ей займешься? — вопрос летит мне в спину.

Я киваю и заворачиваю в башню. Но Гил добавляет:

— Предупреждаю, если она что-то выкинет, я напугаю её так, что она собственное имя забудет, не то, что дорогу в Олдберг.

Не сомневаюсь. Ведь, если что-то случится, Гил опять будет винить себя.
Скольких Гибсон не уберегли ни удача, ни Бог, ни Гилберт, им ничто не помогло.

Бен отлипает от стены, видя меня своим одним «рабочим» глазом, и следует за мной. Мы поднимаемся во вторую башню, как же долго нужно переться туда, если не пользоваться сокращенным ходом.

— До полуночи метнись к Адаму, — приказывает Ричард, как только мы переступаем порог его кабинета. — выясни, что с товаром.

Я уже не сжимаю челюсть до скрипа, как раньше. Когда я впервые услышал о товаре, представлял себе коробки, набитые одеждой, или мебель, или сырье для строительства. Я и о запрещенном товаре думал, когда первый раз дрожащий стоял на пороге у Адама. Я думал, о каком угодно товаре.

Но не о живом.

Осталось ли во мне что-то человеческое, если я просто запоминаю его приказы, и иду исполнять? Я тут же начинаю ощущать то, что лежит у меня в кармане брюк до сих пор, с того самого дня. Я не выбросил это дерьмо, сделав свою жизнь еще сложнее, и не только свою.

— С товаром что-то не так? — я возвращаюсь к вопросам поставки.

— На этой неделе я приглашал в Авалон важных гостей, — он скучающе наклоняет голову в бок. — им нужно предоставлять лучшее, а не вторичную гниль. А еще он все время болтает что-то о праве выбора.

Он просто относится к женщинам, как к людям, выполняющим свою работу. А не как к материалу.

— С Монтеро было проще, — Ричард расстегивает верхние пуговицы рубашки, полностью расслабляясь. — короче, объясни Адаму, что я от него хочу.

Я ничего не чувствую.

— Понял. Могу идти?

— Бен пойдет с тобой, Хантер в последнее время нервный.

Несмотря на моменты просветления в наших отношениях с Адамом Хантером, мы не ладим. Бен идет со мной не для защиты, а чтобы вовремя остановить нас, напомнив о сотрудничестве без войн. Бен старше меня, он вырос в этой башне. Выполняя приказы Ричарда, когда-то получил жуткий шрам на все лицо и слепоту на один глаз. Не знаю, что конкретно произошло. Но у таких, как мы — нет будущего. Поколение Белфордских рабов.

Я уже размышлял об этом, каждый, кто служит Белфорду либо родственник того, кто уже подчинен его системе, либо предан, потому что кто-то из его близких страшно провинился перед Ричардом.

Раньше Бенни казался мне таким взрослым, одноклассник Гила. Еще он казался добрым и открытым, с чересчур большими хрустальными глазами. Но светлый волос стал русым, руки огрубели, он все меньше разговаривает с каждым годом.

Но с Гилом он до сих пор общается.

— Тайлер, — моя бровь дергается, когда Ричард произносит мое имя. — все спокойно? В городе никаких новостей?

Мгновение. Дано лишь мгновение, чтобы принять правильное решение.

— Ничего. Тишина.

Я сам разберусь с Гибсон. Ему знать необязательно.
Если Гил не будет тупить или таять от мягкости своего сердца, то мы справимся намного быстрее.

На мне отпечатком остался взгляд темных круглых глаз девчонки у фонтана.
Гил говорит, что встретил Гибсон, когда бежал на ужин. Значит, это была она.
Вот почему она показалась мне знакомой.

Значит, в закромах моей памяти о детстве все же остались тусклые образы каких-то людей.

Почему-то мне кажется, что наблюдение, сближение и контроль пройдут без напряга. Но получится ли подчинить её раньше, чем о ней узнает Ричард и начнет действовать своими методами.

Подчинить можно почти любого, но есть и те, кто оказывают сопротивление.