твой худший пример

Сидящий за учительским столом Тэхен щелкает пальцами, целится, швыряет скомканный лист бумаги в урну. Повторяет, с видимым удовольствием наблюдая, как бумага без промаха летит в мусорное ведро. Учитель забавляется, но не столько целью, сколько самим процессом. В классе открыты настежь окна, воздух с нотками утреннего мокрого после дождя асфальта оседает на оголенные руки Чонгука прохладным ветерком. Тиканье и добегающая до конца стрелка настенных часов напоминает, что урок подбегает к концу. На задних партах трое учеников и девушка прекращают бурные перешептывания.

— Тик-так, тик-так... Тайм-аут, давайте, дружно сдавайте контрольные, — Ким спускает ноги и, натянув солнцезащитные очки с переносицы на макушку, оглядывает учеников. — Мне нравятся ваши недовольные лица. Особенно твое, Сонхун. Уже знаешь, что получишь два.

— Я не успел ответить на последние три вопроса, а за них даются высшие балы. Снова результат будет неутешительным, — ученик, с выбритыми у виска волосами, достает из сумки банановое молоко, купленное ранее в аппарате у входа в столовую.

— На ваших уроках отличники как неудачники, тоже получают два. Вы проверяете контрольные ссылаясь нравится ли ученик или нет? — Соен облокачивается на парту, щуриться, выискивая в глазах преподавателя похожее, что у нее, веселье. Забавно, что никто не знает об их связях. Короткая юбка ученицы задирается, а сидящий неподалеку Зик пялится, толкает Чонгука, чтобы друг посмотрел на оголенные бедра, но второй, уткнувшись в стол, досматривает сон.

— Соен, тебе не о чем переживать, Чонгук помогал тебе, и отношения с учителем у вас легкие, — мимо проходит Ахен, возомнившая себя «королевой школы». Соен не считает ее статус заслуженным: блондинка, носящая брендовые тряпки и обговаривающая всех и всея, не есть чем-то привлекательным. Пусть в первых двух пунктах они похожи, но в третьем — нет.

Ким глухо фыркает, доставая телефон и показывая соседке по парте новое расписание кружков по музыке. Ученики один за другим сдают тетради, образовывая толкучку, громко обговаривают всевозможные использованные попытки списать. На галдеж Чонгук не реагирует: умостившись обратно и уткнувшись в локти, вспоминает сон, оборванный на том, что он, прогуливаясь по ночному парку, целуется с Соен на тротуаре. Иногда сны удивляют. Ночная работа выматывает, не остается сил на домашку, дела по дому и отдых, хотя раньше хватало энергии совмещать эти пункты. Было ясно, что станет тяжелее, но староста недооценил, что настолько. Подняв голову, находит смеющуюся Соен. Часто вспоминая увиденное, Чонгуку кажется, что само воображение играет с ним в шутку: Соен в ночном клубе, в таком наряде. С Тэхеном. Она постоянно показывала дерзкий, веселый, романтичный характер, неужели была с Гуком не настоящей? А вдруг девушка тоже небезопасна? У нее немало секретов. А все связанные с Тае хочется раскрыть.

— Мелкие, кто из вас сегодня остается убираться? — голос Кима слышится отчетливо на фоне остальных возгласов и шуршания. Зик называет имена учеников, а преподаватель смотрит на Чонгука, загадочно улыбается. — Отлично, сегодня останешься ты с Чонгуком. Я уверен, вам будет весело вместе.

— Эй, учитель Тае, вы забыли сказать новость, о которой говорили вначале урока. Или вы решили слиться? — Тао говорит громко, и весь класс начинает галдеть, призывая поскорее рассказать. Любопытные ученики окружают стол учителя.

— Ах, вспомнили, нытики, — усмехается Тэхен, чиркая в журнале запись. Постукивает ногтями по столу, откидывается на спинку, наблюдая, как подростки реагируют на слова. В их лицах он видит не только радость, но и нечто более темное: жажду развлечений, жажду неизведанных эмоций.

Ему нравится эта жажда. Она близка.

— Почему сразу нытики?! Нормальные мы... — возмущаются в унисон три подружки, отвечая за класс.

— Это слово описывает лучше всех остальных. Но ваш великолепный, красивый, смышленый я решил эту проблему, — ухмыляется, легонько цапнув по руке умника, без разрешения тянувшегося к очкам. — Не трожь. Внимание! В пятницу вечером идем в клуб, вам надо чуток развеяться. За мой счет. Куда и во сколько, дам знать в группе класса. Кто не придет, тот очень пожалеет, например, будет вести вместо меня урок. Андерстенд? — глумится, оглянув всех по очереди, останавливается на Чонгуке, так и не поднявшем глаза. Класс заполняется радостными визгами, хлопаньем, между одноклассниками суматоха. Тэхен со скрытым удовольствием в груди захлопывает журнал. Странное чувство — делать этих спиногрызов счастливыми, но ему нравится. — Алё, мистер Староста, чем занимаешься по ночам, что вечно досыпаешь на моих уроках? Раз уж так, то сразу в пижаме приходи, — с весельем оглядывает валяющиеся наушники, тетради и упаковку соленых снеков на парте парня. Насмешку подхватывают учащиеся, расползающиеся по местам.

— Я не могу остаться. И вообще, мы недавно убирались, — Гуку сон рукой снимает. Учитель выдерживает пристальный взгляд налегке, пока он придумывает оправдание правдоподобнее. Больше половина одноклассников выскакивают из класса, едва не сметая дверь с петель. Соен и Ахен о чем-то спорят, не привлекая к себе особого внимания.

— А ну-ка поделись веской причиной. Страшно будет домой под сумерки возвращаться? — собирает в стопку разбросанные по столу тетради, не стесняясь оголять эстетичные руки, тату и дорогие браслеты.

— Очень смешно, — бурчит с наигранной улыбкой Чон, мечтая навести на парте порядок, но нарочно оставляет Зику, ведь в основном бардак на стороне друга. Почему он должен следить за порядком один? — Мне нужно пораньше уйти, я домой добираюсь с отцом. Теперь.

— Да ладно, Гуки, какая разница... Отдежурим раньше, и на следующий раз не надо будет. Вы имеете в виду, типа поменяться местами с Соен? — Уокер на секунду отрывается от телефона, скрывая в голосе смятение, но Чон отлично его разбирает. От него пахнет сигаретами: снова курил на крыше без Чонгукового ведома.

— Прислушайся ко второму мелкому, иногда он выбрасывает толковое, — советует Гуку Тэхен. — Мне нужно с вами поболтать о кое-чем. И только попробуйте сбежать...! — оглянув парней с головы до пояса по очереди, предупредительно машет указательным пальцем, прячет руки в брюки и, зажав у подмышки журнал, следует к дверям, пока те настороженно переглядываются.

— Блять... не говорил бы так, если бы знал, что ему что-то нужно. Слушай, — чешет затылок Зик, забыв о включенной игре на мобильнике. Присев за парту и отодвинув одним махом все вещи на сторону Гука, бегает глазами по пустому пространству. Чонгук прикрывает раздраженно глаза, сдерживаясь, чтобы не сбросить тетради, наушники и весь хлам друга на пол. — Меня наш «учитель», — делает паузу, чтобы зашифроваться перед сидящим спереди одноклассником, и стихает, — пугает. Не то чтобы пугает, но настораживает. Выяснил, почему он здесь? Вы же стопудов разговаривали, нет? Как думаешь, что ему от нас нужно?

— Плевать, — отодвинув вещи на сторону Уокера, прочищает от невидимой пыли стол, бегло оглядывает ссорившихся одноклассниц. — Серьезно думаешь, что он причинит нам вред? Зик, ты ему нахрен не сдался, — безразлично дергает бровь. — Как и я, в принципе. Если страшно, не суйся в его дела, и все. Пойдем домой сразу после уборки.

— Но он же сказал не сбегать. Ты не переживаешь? Вдруг Тае станет запугивать, узнает, где мы живем? Вдруг убьет учителя английского? — в шепоте проскакивают нотки отлично замаскированной паники, как и во взгляде, бегающем по лицу Чона в поисках поддержки. — Нужно гнать его из школы, пока он магнитом не притянул беду, Чонгук. Давай расскажем кому-то то, что видели...

— Иди сюда, — проследив, не подслушал ли Тао разговор, Гук хватает его за рукав мешковатой кофты, тянет к окну в углу класса. — Ты спятил? — нервно усмехнувшись, заламывает брови. — И не думай кому-то говорить, понятно? Мне не нужно проблем. Если рассказать, люди начнут копаться, узнают, что тогда я был с тобой. А если узнает Тае, тогда уж точно вычислит твой домашний адрес, наведается в гости, этого хочешь? Он не трогает, пока мы не трогаем его, — переубедить Уокера не наступать на грабли получается быстро, пусть и на время. — Посмотри с другой стороны, Тае не такой уж опасный, верно? Идет на контакт с классом, и с нами, хотя я думал, будет наоборот. Согласись, он интереснее, чем какой-то нудный старик, которому вопросы нужно по два раза повторять? Тебе нужно притвориться, что не помнишь о той ночи. Проще простого.

— Не знаю... Вроде да, но не нравится мне, что он здесь задерживается. Я постоянно жду подвоха, пытаюсь вычислить ловушки, я постоянно напряжен... Один его взгляд до одури убийственный, что уж говорить о поведении.

— Ты себя накручиваешь. Если все плохо, то почему я не боюсь, м? — словно гипнотизируя, спокойно спрашивает Чонгук, пока на губах мелькает легкая улыбка. Боится, что друг кому-то признается, создаст еще проблем. Боится, что Тае не выполнит то, за чем пришел. — Расслабься, хорошо? Я контролирую, не бойся. Теперь погнали, Ромео, у Соен там какая-то суета, поможешь ей разобраться, — закинув руку на плечо, заставляет оживиться.

Уокер против воли в мыслях соглашается, слушается. В конце концов, Чонгук умнее, догадливее, если нагрянет опасность, точно учует заранее, а значит, предупредит. Парни движутся к партам, где образовалась перепалка девчонок, за которой наблюдают находящиеся подростки.

— ...отвали. Или придираться ко мне у тебя выработан иммунитет? — лениво повторяет Соен, пытаясь мыслями вернуться в разговор с подругой. Ахен любит отвлекать девушек своим острым языком, вытягивая из них хорошую энергию. Ким и не припомнит, с кем могла ссориться до встречи с Ли.

Ахен вырывает чужой айфон из рук, отходит, оказываясь вокруг своих подруг. Соен вскакивает с места как ошпаренная, немедленно приказывает вернуть мобильник, но ее не слушаются. Чонгук настораживается: ребятам плевать, никто не намерен лезть в подобные перепалки. О защите речь не идет.

— А почему ты вскипятилась, м? Стопудов есть что-то запретное, да? — тонкий смех Ли поддерживают девочки, пока Соен невозмутимым взглядом пробует испепелить ее, вытянув руку для телефона. — А ну-ка посмотрим... ммм, куда заглянуть? Может, в переписки? Интересно, ты успела по переписываться «по дружески» с новым преподом? Судя по «милым» разговорам, точно да. Да, да, я видела как ты утром вышла из его крутой бмв! — заливистый смех силой глушит Соен.

— Какого черта ты творишь, Ахен? Верни мобильник! Разве тебе не плевать? — начинает нервничать, хватается за одноклассницу, но та толкает, и Ким ударяется поясницей о парту.

— Что, посидела год в школе и думаешь, стала лучше меня? Не смеши! Нищеброды из Тегу, вроде тебя, обычно в Тэгу и возвращаются. Это вопрос времени, когда ты домой потопаешь, — хохочет, проверяя гаджет. — О вау, ребята, да тут их куча! — удивленно восклицает, отдергивая руку, чтобы Ким не забрала. — Не могу поверить... Вы за пару дней реально успели замутить? Слушай, а он для тебя не старый? Я думала, мужчины в двадцать семь разумнее, не выбирают малолеток, — смех ранит смирившуюся Соен. Ли разворачивает экран, демонстрируя всем селфи, на котором Соен и Тэхен, ухмыляющиеся на камеру, стоят в парке перед аттракционом. Ребята начинают перешептываться. Смотря на Ахен, Ким сжимает кулаки, мечтая разбить ее нос о парту.

— Не неси ерунды. Заткнись, пока не поздно...

— Соен, а, скажи, вы трахались? Ему понравилось, или нет? Думаю, нет, ты же отстой, — перебивает с издевательским акцентом.

Весело всем, кроме Чонгука. Он намеревается заступиться за Ким, но медлит. Раздается звонкая пощечина. В глазах Ли появляется раздражение, оно молниеносно заменяется дикой злостью, ведь щека пылает горячим, жжет. Почувствовав себя униженной, Ахен хочет схватить за волосы, но Гук вовремя перехватывает ее руку.

— Он мой брат, — не отрывается от противных глаз Соен, в голосе проскакивает истерика.

Класс погружается в нереальную немоту. Отпустив руку, Чон не менее ошарашено остальных смотрит на Соен. Карие глаза рассматривают ее с недоверием, словно пытаются прочесть мысли. Не принимает то, что услышал. Брат? Как такое возможно? Чонгук встречался с сестрой убийцы? Внутри все леденеет. Девушки неотрывно смотрят друг на друга. Ли откидывает сотовый на ближайшую парту, тот скользит по поверхности, падает на пол. Соен подбирается к ней близко, заставляя Гука отойти в сторону.

— Так что рот — на замок.

Звенит звонок. Учащиеся рассаживаются по местам. Чонгуку срочно нужно поговорить с Соен наедине. Это ошибка, таких совпадений не бывает! Схватив ее за руку, ведет на крышу здания. Раньше он бы не прогулял урок, но сегодня любопытство окутывает всецело. В голове рой вопросов, они затмевают громкие просьбы бездейственной Соен отпустить. Попав на плоскую крышу, закрывает дверь, пока девушка отходит к открытому краю. Обернув будущую беседу в разговор «бывших», Чонгуку интересно правда ли они родные. О Соен известно по ее красочным рассказам о богатых родителях, огромном доме, сестре заграницей... но ничего о нем. И когда Чон приходил домой к ней, не видел ничего подобного мужской одежды, вообще вещей.

— Как ты могла мне врать?!

— Извини. Все, что я рассказывала — неправда. Дом, куда ты приходил, не мой. Я живу... точнее, снимаю двухкомнатную квартирку, на которую едва хватает денег. Я лгала обо всем. Я лгу всем, — повторяясь, присаживается на лавочку, поставленную старшеклассниками. — Ты мне нрави... нравился. Стыдно признаваться, что я такая... что у меня настолько ничтожная жизнь. Все любят красивую картинку, верно? Она цепляет, — не оборачиваясь, потирает ладони о юбку.

Чонгуку неудобно, что его не трогает ее ложь об обмане. Он здесь из-за другого.

— Учитель Ким — твой брат? Или ты снова солгала?

— Почти. Ну... я считаю так, а Тае — нет. Мы знакомы с детства. Мне было десять лет, когда он забрал меня из детдома, нашел квартиру, помогал с деньгами. Он оттуда выбрался раньше, хоть и ужасным путем. Сейчас мы реже общаемся, иногда Тае заходит в гости, — видно, что ей хочется открыться, вылить из себя все собравшееся. А Чонгуку слишком интересно, чтобы останавливать. — Он как старший брат, пусть и не кровный.

Ребенок, выросший в детдоме, и осваивает странный, необузданный характер, теперь понятно, почему Тае бесстрашный, моментами наглый, грубый. Сколько Чон не гадал, был в недоумении. Киму нелегко пришлось в жизни. В конце концов, у всех есть свои тяжелые времена, делающие их выносливее, сильнее. Чонгук уверен, что «эти» времена у него никогда не закончатся и уж точно не сделают выносливее.

— Отныне никакой лжи, обещаю. Не говори никому, я тебе доверяю, ты... ты надежный, — поднявшись, она поворачивается, а Чонгук оживляется, когда Соен оказывается чересчур близко. Увернувшись от прикосновения, Гук обходит, неловко прокашлявшись. Девушка корит себя за слабость, но молчит по поводу «их».

Они расстались пару месяцев назад по обоюдному решению, хотя Чон знает, что она не хотела. Знает, что по-настоящему нравится ей, но старается игнорировать из-за невзаимности: не хочется пользоваться. Он жалеет, что предложил встречаться: изначально просто хотел себя проверить. Проверить, лучше с девушками или с парнями. Поступил подло, использовал, но уже ничего не изменить. В себе разобрался он на первой неделе отношений. Соен классная, интересная, красивая, но чувства к ней не разрослись, и Чонгук покончил с этим побыстрее, видя, что одноклассница втягивается.

Староста вспоминает, что урок английского идет пятнадцать минут, и это идеальная причина закончить разговор. Сообщив, что нужно вернуться, уходит первым.

*****

Тяжелый запах пота и дерева висит в воздухе. Пустой спортзал отдается эхом от медленных, громких ударов мяча о стенку. Сквозь небольшие оконные проемы пробиваются тусклые лучи вечернего солнца, окрашивая пол в нечеткие пятна. Школа почти безлюдна. Уехал и отец. Чонгук соврал, что останется играть в волейбол. От бессилия сегодня лишь смотрел, хотя обычно команда играет полным составом против параллельного класса. Белая кофта на нем заправлена в черные брюки, поверх накинут черный бомбер с не застегнутой молнией. Зал подсвечивает парочка тусклых желтых лампочек встроенных в высоченном потолке. Мяч громко и далеко отскакивает от Чонгука, словно боится возвращаться вновь к силе в его руках. Прокручивая на репите ту устрашающую ночь, разговор с Соен, последние новости, в его груди раздаются медленные удары, как от мяча с коим он играет. Ненормально хотеть пережить те смешанные чувства, но мозг понимает, кто их инициатор, и не выпускает Тэхена из мыслей, против воли выискивает с ним столкновения. Из раздумий Гука возвращает вошедшая в спортзал молоденькая учительница корейского, что давно должна была уйти, поскольку рабочий день закончился. Та бегло оглядывается, кого-то выискивая, спрашивает, сам ли Чонгук, и, улыбнувшись, уходит. Не придав значения, он настраивается заканчивать с мячом, пару раз закидывает в волейбольное кольцо, лениво обходя вымышленного противника. Щелк открывающейся двери опять вынуждает потерять мяч из вида.

— Здесь должен ждать меня не ты, но тоже пойдет. Учительница, — щелкает пальцами Ким, вспоминая имя, — корейского... или... ну, неважно. Куда ушла, в курсе? — проходит внутрь, заправив очки на воротник рубашки. Чонгуку не привычно видеть его в примерном образе, состоящем из черных брюк, такого же цвета рубашки, пиджака.

Подросток понимает что к чему, забавно хмыкает, подойдя к мячу и качнув ногой. Значит, раз друг друга ищут, успели сплестись. Неудивительно: она похожа на женщину легкого поведения — такие черты характера легко распознать.

— Не знаю. Я здесь с последнего урока, она не заглядывала. Кстати, — раз подвернулась возможность, поднимает в руки мяч, глядя в глаза. — Хватит попортить мою репутацию, я годами ее выстраивал не для того, чтобы пришел фальшивый «преподаватель», и за две недели испортил. Прекращайте этот дурдом, не смешно.

— Ого, аж мурашки по коже пошли от такой речи. Или от твоей взвинченности. Не знаю, чего больше, — ехидничает, сканирует снизу вверх веселым взглядом и, откинув полы пиджака, сует руки в брюки.

— Весело?

— Не передать словами как.

— Директор — мой отец, у вас будут неприятности. Давайте избежим проблем, — помимо чужих сверкающих глаз, Чонгукова неприязнь к Тэхену превращается в странную привлекательность.

— У тебя уже неприятности — ты знаком со мной, — смеясь, оглядывает спортзал. — Окей, давай сыграем во что-нибудь. Выиграешь, и я больше не создам ловушек. И хватит формальностей, я не пятидесятилетний препод математики.

— Во что играем? Волейбол, бадминтон? — в Чонгуке просыпается запал. Преподаватель ухмыляется, кивнув на дверь за его спиной, где хранятся спортивные принадлежности.

— Тащи ракетки, хитрец. Я в курсе, что ты лучший по волейболу.

Закатыв глаза, Чон внутренне довольствуется, идя в комнатку и роясь в вещах. От мыслей, что они проведут время вместе в груди зарождается притворно сладкая тяга, подавляющая на здоровых задворках сознания предупреждение отца. Хорошо, что школа пуста: малая вероятность, что кто-то влезет в их сегодняшний мир.

— Бадминтон скучнее волейбола. Предлагаю поменять правила, — передает Чонгук рулетку и отходит, не выдерживая долго близкой дистанции. — Играем до семи. Кто пропускает гол — снимает с себя любую вещь. Кто проиграл, отвечает честно на любой вопрос. Совершенно любой.

— Ах, так ты хочешь раздеться перед мной. Ну, давай, посмотрим чем это закончится. Твой директор опять будет не в восторге, — усмехается самодовольно, отходя на другую половину зала. От услышанного у Чонгука слабеют руки — хорошо, что они стоят поодаль. Он уверен — не поиграет. На фальшивом учителе сегодня чересчур много одежды.

Нельзя ходить по лезвию, Чонгук знает, но заинтересованность берет вверх. Льющийся от Тэхена запретный шлейф азарта обволакивает с каждой новой встречей крепче, крепче. Если духи и энергетик делают такие вещи, то что случится, когда Чонгук попадает ему в руки? Стоит подумать о подобном, бегут мурашки по затылку, но уже не от страха.

— Скучно без музыки, — жалуется Ким, включает трек, откладывая телефон на учительский стол в дальнем углу зала рядом с бутылками воды.

Talking Body - Tove Lo

Этот трек играл в ту ночь на стоянке, от воспоминаний приходит странное чувство волнения. Тэхен стопроцентно специально включил его.

Подбросив воланчик, Чон ударяет первым. Волан пролетает половину зала, отбивается от чужой ракетки. Подбежав, Гук отбивает, настроен на победу решительно. Гол. Начало ему по душе. Улыбнувшись широко, Тае снимает с воротника очки, цепляет на сетку, глядя в глаза. Игривый, шальной взгляд выжигает на коже Чонгука дыри, воспаляет внутренности. Впервые нет желания нарушать натянутую с ноткой безумия атмосферу. Тэхен крутит воланчик, подбрасывает. Чонгуку неловко признавать быстрое мини-поражение, волан приземляется в противоположном углу. Сняв прозрачные очки, тоже цепляет на сетку, рядом с солнцезащитными, и возвращается на место, чуя на спине липкое внимание. Оно не приносит тяжести, оно расшатывает нервы. Черт возьми, нехорошо. Черт возьми, но лучшее, что происходило с Чонгуком за все время в гребанной школе.

Когда староста выискивает куда бы ударить, попадает на темные глаза. Тэхен склоняет голову к плечу, на губах лукавая ухмылка, вызывающая в животе легкое щекочущее чувство. Гук корит себя за то, что отвлекается, но как тут не отвлекаться... Истинные желания вырываются наружу, отображаясь во взгляде. Ударив ракеткой по воланчику, через секунды повторяет, и еле сдерживается от улыбки, когда получает гол.

Тэхен снимает массивные часы нарочно медленно, не опускает голову, когда те звонко падают на пол. Толкает носком лаковых туфель в сторону сетки, зачесывает двумя руками волосы. Выходит чересчур сексуально. Глаза невольно спускаются к голым разрисованным рукам, прослеживая изгиб бицепсов под тонкой рубашкой. Запретные мысли волной накрывают, Чонгук не может остановиться изучать. Словно бабочка, загипнотизированная ярким цветом. Честно, это плохо, нужно срочно прекратить. Нельзя лезть в эту петлю, живым оттуда не выбраться.

Подкинув воланчик, бьет. Чонгук отбивает, потом снова, но из-за рассеянности пропускает удар. Стянув бомбер, скручивает в клубок, бросает в сторону валяющихся матов, оставаясь в кофте. Нравится, как Ким сканирует лениво вниманием с груди до ног.

Счет: два — два.

Чонгук замахивается, ударяет. Отбивает, едва дотянувшись ракеткой. Тае не отступает. Получается длиннее вести игру, целых полминуты. Гол забивает Гук. Учитель достает вейп с кармана брюк, роняет у сетки, хрипло посмеявшись, пока следует назад. Мелкий, оказывается, не такой простой, как думалось. Тэхен начинает. Преодолев дистанцию в пару шагов, Чон отбивает. Приходится напрячься, чтобы забить гол, но у преподавателя выходит. Длительность игры короткая, но оттого не менее интересная.

Оглянувшись, Чонгук осознает, что на нем осталась лишь одежда. С дьявольским оскалом глядя, как староста снимает через верх белую кофту и не пряча взгляд отбрасывает к сетке, Тае хлопает. Градус в воздухе повышается, в горле пересыхает. Тело у подростка подтянутое, худое, спортивное, Тэхен не видит ни одну родинку, но не отказался бы отыскать каждую, будь тот поближе.

Три — три.

Преподаватель не думает проигрывать, но мяч снова летит мимо, а Чонгук, хоть не выдает себя, стопроцентно доволен. Пиджак летит на пол. Оставшись в наполовину застегнутой рубашке, он деловито закатывает ее по локти, обнажая тату. Жадный Чонгуков взгляд можно потрогать, Тае никогда не видел ни у кого такой заинтересованности к своим тату, как у этого мальчишки. Подбросив два раза воланчик, подмигивает, бьет. Чонгук отбивает. Снова отбивает. Еще раз. Учитель думает, что мимо, но заполучает гол.

— А что дальше... Штаны? — издевается, с удовольствием глядя, как Чон тормозит с действиями.

Тот разувается, мотнув отрицательно головой. Двоих не так забавляет сама игра, как накаленный воздух, запретное поведение, мысли, что это неправильно. Чонгуку нельзя связываться с таким психом, а у психа особых запретов нет — дикое поведение подавляет адекватное, где бы ни был. Тае знает — не отрицает. Чон отправляет воланчик внезапно, Ким еле успевает отбить, но волан все равно падает на его половине. Чонгук открыто усмехается, провоцирующие поведя бровью. На учителе не осталось ничего из вещей, он расстегивает пуговицы на рубашке и та летит в сетку. Сжав ракетку во вспотевшей ладони, Гук неотрывно скользит по голой накаченной груди усыпанной тату, клянется больше не рисковать. Кожа у Тэхена неровная, притягательная, на пояснице выглядывает шрам. Они заходят далеко. Ученик забывает, насколько рискует быть пойманным.

Пять — четыре. В пользу Чона.

Нужно тормозить, но он не в силах себя заставить.

Бросок, удар. Удар. Удар.

Гол.

Шесть — четыре.

Игриво посмеявшись, Тае расстегивает ремень, нарочно мучительно не сводя глаз с него. Выдергивает из брюк, бросает под ноги. Чонгуку сложно стоять на ватных ногах, его уносит от безрассудства и бесстрашия напротив. Как Ким не боится ответственности? Как далеко зайдет? Что будет, если Гук забьет последний гол?

Придумывая безумные правила нельзя было думать, что такое закончится безобидной игрой. Это чертовски вставляет, пугает, и Гуку не по себе, хотя мысль о выигрыше приносит кайф. Какой вопрос задать Тэхену? Но если проигрыш, то что спросит учитель?

Чонгук раздел его.

Преподаватель подкидывает воланчик, ударяет. Чон отбивает. Отбивает. Вновь и вновь. И ставит точку на своем выигрыше. Тае мотает головой, якобы, нет-нет, даже не думай, приглушенно смеется. Сложив руки на груди, староста подходит к сетке, закидывает на нее руки. Не может нарадоваться: показал ему, что темная сторона преобладает над прилежной.

— Было весело наблюдать, как раздевают меня, а не я. Буду знать, что это заводит, — язвит, подойдя к столу и взяв бутылку воды. Одев кофту, обувшись, Чонгук откладывает ракетку. Частичка внимания прикована к оголенной спине, навязчивое проснувшееся желание прикоснуться, собрать пальцами выпиравшие вены, сводит с ума.

— Откуда шрам? Глубокое ранение. Ножевое? — стараясь не отвлекаться на тело, держит внимание на глазах. Интересно, что происходит с Тэхеном за пределами школы, за пределами того, что о нем известно, хотя почти ничего не.

— А, эта царапина... Пустяк. Парочка неадекватных мальчиков пыталась меня зарезать, — поведя бровью, закрывает бутылку. Говорит с легкостью, будто не его жизнь висела на волоске. Чонгуку бы одолжить у него храбрости.

— Ты их убил? — ожидая подтверждения, вглядывается неотрывно. — Как ты делаешь это... ничего не боишься? Если бы ты тогда выстрелил в себя? Я много думал, но не понял, какое безумие должно быть в голове, чтобы так рисковать. Ты реально псих? — щурится.

— Не пытайся понять, не трать зря время. Безумца может понять только безумец, — самодовольно посмеявшись, накидывает на плечи рубашку, заправляет ремень, приближаясь. От такой картины у Чонгука словно этим же ремнем связывают низ живота сладким возбуждением. Ким Тэхен даже блядский ремень заправляет эстетично, что уж говорить о близости, нарушенной им же. Ученик бегает взглядом по чужим чертам лица, вцепившись в стол. — Посмотри, я только подошел, а ты валишься с ног. Что будет, если... — расставив руки по обе стороны, шепчет злорадно на ухо, щекоча дыханием.

Бесконтрольно опуская взгляд на пресс, Чон подпитывается исходящим из чужого тела жаром. Растворяясь в расслабляющей атмосфере, нерешительно притрагивается к тату на груди, невесомо спускается по рисункам ниже, жадно наблюдая за действиями. Сколько раз ночами прокручивал мысль, какова на ощупь кожа Тэхена, но ощущения вживую в сто раз лучше надуманного: холодная, кажущаяся нереальной, чуть сухая, но вызывающая импульсивные удары в голове.

— Ты не боишься меня, но ты боишься оказаться в моих руках. И я не про боль или страх за жизнь, — скалится, схватив за запястье, пока Чонгук смело поднимает голову. — Не забывай кто я, мелкий. Я использую тебя, испорчу... Вряд ли тебе понравится. Сделай что угодно, но избавься от мыслишек, что я нормальный.

Гук приходит в себя, просыпается. Тае полностью прав: ни в коем случае нельзя сближаться, это закончится трагично. Особенно, если узнает отец. Особенно, если узнает Соен... или кто-нибудь еще. Вырвав руку, Чонгук потирает запястье, еле усмехается, избегая неловкости.

— Просто тоже хочу сделать тату, но... пока не рискую, — безразлично отмахивается, словив ухмылку. Обойдя, хватает ракетки, идет складывать вещи в комнату. — Исключительно любопытство. Ничего особенного, — больше себе доказывает, чем ему. — Вопросов много, даже не знаю, с чего начать.

— Увидим, насколько тебя хватит. Но весь мир будет не в восторге, если ты последуешь своим хотелкам, — ухмыльнувшись, застегивает рубашку, поднимает часы. Услышав намек на Соен и отца, Чонгук настораживается, окончательно прогнав мутную пелену из сознания.

— Ты пришел за учителем Хваном? Или отцом?

— За скучным преподом, — встряхнув плечами, зачесывает руками волосы. — Не волнуйся за папулю, убивать его никто пока не собирается, — подмигивает, а в глазах мелькает странный блеск. — Вот почему ты так старательно учишься, весь такой ангелок... А вы не похожи.

— Ты назвал его Хену. Он в прошлом менял имя? Давно знаешь его? Отец говорил, что не может тебя вспомнить, а я подумал, что он заработался и бредит, — перебирает в голове все догадки, каким боком те знакомы. Учитель посмеивается, накинув пиджак на плечи.

— Ты о нем ничего не знаешь? Он не рассказывает, боится, что сынок станет прошлой версией его, — откинув полы пиджака, сует руки в карманы, подходит. — Но ты уже стал им, просто дрейфишь раскрыться.

— Не понимаю, объясни внятнее.

— Поспрашивай у папули о прошлом, уверен, ты много секретов откроешь, — загадочно улыбается, осматривая юношеские черты лица. — Хотя нет, не спрашивай, не хочу у тебя потом видеть выглядывающие из-под кофты синяки. Тяжело живется с тираном?

— Смеешься? — во взгляде воспламеняется негодование.

— Расслабься, если бы я хотел посмеяться с тебя, сделал бы это не так уныло. Просто действительно непонятно, как ты терпишь избиения.

— На то есть причины.

— А не думал менять причины? — приподняв губы, натягивает очки на нос, направляется к выходу. — Погнали, подвезу тебя, хочу знать где ты живешь, чтобы приходить к тебе во снах.

— Никуда я не поеду с тобой, — фыркает, надевая бомбер и прозрачные очки, хотя тайное желание на подсознательных задворках мыслей кричит об обратном.

Лучше избегать проблему сейчас, чем бороться с ней потом и неизвестно в свою ли пользу. Проблемой Чонгук обозначает Тэхена, как инициатора необузданных, импульсивных, странных эмоций. Попрощаться с ним исчезло желание, он без настроения убирает после себя спортзал.

Выйдя из зала в опустошенный, мертвый коридор, спотыкается о что-то. Сдержав язык от ругательства, Гук взглядом ищет проблему и не знает как реагировать на лежащий у ног новый, похожий на тот, которого он лишился, скейт. Черный, с красными большими пятнами, с внутренней стороны курсивом начертанным «speed». Чуть поодаль валяется коробка от айфона самых последних моделей. Она лежала на скейте, пока парень не зацепил ее конверсом. От Кима тень пропала. Радость клубочком пробирается до сердца, цепляет улыбку на сухие губы. Хочется поблагодарить, но он развеивает эти мысли рукой как муху. В конце концов, Тэхен поломал скейт, он и исправил содеянное, чисто по-человечески. Нечему радоваться. Но как не радоваться, если возобновится катание, и не придется терпеть отца по дороге в школу?!

****

Из черных кирпичей Омут выстроен к небу в три этажа. У входа стоят два больших лысых охранников, из дверей сияет неон, басистая музыка отбивается в груди тяжелыми ударами. Чонгука аж мурашки пробирают, когда он здесь: атмосфера вечно зажигающая, запретная, манящая. Пробираясь сквозь двигающихся под музыку людей, парни глазами шныряют по лицам, возвращаясь на второй этаж из уборной. Одноклассники сидят за удлиненным столом. Склонившийся Тэхен, занятый подростками, жестикулируя весело рассказывает что-то двум парням из класса. Чонгуку непривычно переключаться меж его образами, но в кожанке, темно синей футболке, черных штанах с поясом Ким смахивает на одного из них, а не учителя. Ужасно непривычно, но ему безумно нравится чужая многогранность, сердце непрошено набирает обороты, без разрешения бьется во все углы, словно пытается сбежать при виде него. Музыка в Омуте практически состоит из пошлых, медленных, вызывающих треков: работая тут больше недели, Чонгук столько новых песен закачал, что на всю жизнь хватит. Она долбит, будоражит. Соен вместе с подругой живо говорят, привлекая внимания, но Чон одним ухом слушает, а через второе выпускает. Подглядывает, как Тэхен затягивается вейпом, и не понимает, откуда в одном человеке столько безразличная к тому, кто что из подростков подумают о нем. Ему плевать, что кто-то считает неприемлемым курить при «детях». Плевать: у каждого свои ограничения в голове.

Развлекаются ребята долго, цифра на экране телефона скачет за девять вечера. Тэхен развязывает школьникам руки, позволяя не бояться, открываться и показывать свои слабости, пусть это выпивка, алкоголь, шумное поведение... Подростки смеются, придумывают игры с текилой, курят, поют под знакомые песни, обсуждают жизнь. Проблема обнаруживается, когда Чонгук тоже дает слабинку, выпивает четыре стопки алкогольного мохито, соревнуясь с глупышкой Соен, возомнившей еще вначале себя победительницей. Староста не хотел, держал над собой контроль, смотрел, как всем весело, не ломался даже под напористым взглядом Тае... Но одно «да он слабак, ему буквы интересно пересчитывать», довело до пиковой точки. И понеслась... Стопка за стопкой, сидя напротив друг друга. Крики, улюлюканья, Зиково: «Покажи им, бро!»... Адреналин захлестнул с неистовой силой, противостоять стало нереально. Тормозит Чонгук, когда Тао просит не шататься в стороны, а держаться за диванчик. Пьянеет обычно он небыстро, но еще три стаканчика оказались лишними. Уединившись на краю дивана с Соен, Чон не замечает, как разговор ней кажется забавным. Как смех отдается эхом в коридорах головы, как музыка подталкивает взгляд падать на девчачьи губы... Алкоголь разыгрывается, занимает место здравого ума, иначе на свежую голову он никогда бы не стал притворяться, ради желания расслабиться с ней поцелуями. Да плевать с кем — никогда бы. Соен видит плывший взгляд напротив и сама не против, сама кусает губу, еле-еле приближается, чтобы увлечь... И Чонгук увлекается, почти касается ее розовых губ, но интерес случайно цепляется за задний фон, ловит осматривающуюся и уходящую фигуру Тае.

Даже не извинившись, Гук поднимается на слабые ноги и, пошатываясь, идет за ним. Встряхнув головой наваждение, лижет засохшие губы, дожидается пока спустится лифт, потом поднимет его на третий этаж, куда вход запрещен. Но Чонгуку похрен. Звоночек оповещает о прибытии, двери медленно отворяются, впускают в мертвую тишину, впускают в зал с темными мебелями, барным островком, с бутылками дорогих алкогольных напитков на всю стену. Из света сияющий город за панорамным окном, линии бело-красных подсветок вдоль потолка. Голову Чонгука окунают в другой мир без предупреждения, бросают из гудящего в глухое, из многолюдности в пустоту. По спине бежит холодок вместе с легкой щекоткой, глаза выискивают человеческий силуэт. Замечают три ступеньки, ведущие в комнатку, тоже еле освещаемую. Красиво, просторно: посередине два огромных черных кожаных дивана друг напротив друга, большая черная рояль, у стены комод с парочкой книг, статуэтки ангела и демона, на стенах две картины нарисованы исключительно обычным карандашом, но так мастерски, что простой художник не справился бы. Чонгук задерживается на миниатюрной фотографии молодого парня в черной рамочке на полке. Улыбающийся блондин с миниатюрным, аккуратным, симпатичным лицом сидит с палочками в руках за низким столом перед кучей еды, выглядит счастливым.

Не глядя под ноги по ступенькам спускается Тае, заправляет за пояс револьвер, идет к бару, не замечая тягучего взгляда. Рукава коричневой кожанки закатанные по локти, на темных зачесанных волосах очки, футболка с синей поменяна на красную майку с глубокими вырезами. Куда-то собрался. Пошатнувшись, Чонгук оттягивает горлышко белой водолазки, не знает, как собрать разлетевшийся по крупицам рассудок воедино и посадить на цепь вышедшее на волю желание оказаться в опасных руках. Налив коньяка и подняв голову, Ким натыкается на гостя, заглядывает прямо в душу, как тогда, когда их с Зиком поймали. Чонгука швыряет в ту ночь, и стирается все, что было в школе, кажущееся выдуманным сном. По венам разливается жар, течет по ногам и рукам, выталкивает из легких весь воздух.

— Нехорошо следить за мной. Советую вернуться ко всем, сюда нельзя приходить кому вздумается. А особенно мелким, вроде тебя, — докидывая в стакан кубики льда, толкает языком щеку, ухмыляется. — Ну и почему твою задницу вечно тянет на проблемы? Мало эмоций?

— Живешь здесь? Место полностью отражает тебя. Красиво, — поправив завитые волосы и всю силу отдав команде в голове делать вид, что не пьян, подходит к роялю. Проводит зачарованно пальцами вдоль лакированной черной поверхности, спускается к белым клавишам. В горле ком образовывается от ощущения тяжелого взгляда. — Играешь, или стоит для красоты?

— Для красоты у меня ничего не стоит, — делает нарочно паузу, усмехнувшись. Гук ловит раздвоение фразы, на секунду подлавливает его взгляд. — Играю. Сыграл бы тебе, но спешу, так что экскурсия подходит к концу, закругляйся.

— Ты не спускаешься к ребятам? Стой... — задумавшись, помалу подходит к барной стойке. — Тусовка... весь этот движ неспроста, да? Ты не станешь тратить на нас время. Что-то задумал? Револьвер...? Подожди... Ты идешь к нему, — бегая по безразличному выражению лица, еле шепчет, пытаясь заставить пьяную голову размышлять логично.

Схватив за водолазку, Тае притягивает его к себе через столик, заставляя вжаться поясом в линию поверхности. Темные зрачки не меняют цвет, но меняют искру в них, зажигаются. Убедившись, что угадал, Гук цепляет на губы самодовольный оскал.

— Иди, пока я отпускаю, — уверено говорит в лицо, обдувая дыханием от мятной жвачки.

Подросток посмеивается, запрокинув голову, облизывает горячие губы, обходит барный островок, уменьшает дистанцию. Осматривает дорогие бутылки на стенке за спиной Кима, думает о желании украсть одну.

— Я хочу с тобой. Возьми меня, — специально разделяет реплики, высматривая реакцию, но в ответ получает спокойную ухмылку и стакан с коньяком. От напитка отказывается.

— Выпей и спускайся к остальным. Вас Джек развезет по домам, — командует серьезнее, выпивает, надевает на запястья часы. Хочет обойти, но Чонгук резко вырастает перед ним, не пропуская.

— Вообще-то, я не шучу. Разреши поехать, я не создам проблем, просто посмотрю, — мягче настаивает, вниманием спускаясь к губам. Эта близость... Чонгук плавится от нее как от огня. — Знаю, ты не против. Так веселее, чем одному, разве нет?

Схватив за грудь, Ким припечатывает парня к островку, вдавливается телом к телу, жадно рассматривая, и хрипло, понизив голос, смеется.

— Аргументируй?

Чонгук помнит — нельзя промахнуться, иначе лишат шанса.

— Ненавижу его. Он всегда жаловался отцу, и мне доставалось. Хочу посмотреть, как ты расправишься с этим недоумком, — хочется закрыть глаза, насладиться сумасшедшей близостью, но на деле Гук впивает крепче пальцы в стол за спиной.

Они застревают на изучении глаз друг друга, ища каждый для себя ответы. И будто по договоренности одновременно режут расстояние еще, останавливаясь в миллиметре от соприкосновения носами и чувствуя исходящую от губ накаленную температуру. Тэхен, сорвавшись, впивается в мальчика, утягивая во французский поцелуй, и Чонгуку кажется, что под пальцами крошится мрамор. Ватные ноги не держат, Киму приходится словить его за талию, усадить на стол и, оттолкнув стакан в сторону, властно раздвинуть колени, снова прижаться, языком сплетаясь в несдержанном танце с чужим. Чонгук не может разлепить веки, предпочитая больше чувствовать, и то, что он чувствует, не поддается контролю ни разумом, ни телом. На столе разлился коньяк, под пальцами липко. Отстранившись на мгновение набираться воздуха, Чон обратно тянется за лаской, пропускает его язык, неосознанно медленно толкается в рот, пока Ким жесте сдавливает шею. От этого дикого, грязного поведения, Гук больше крошится. Кожа под пальцами потеет, горит. Тэхен страстным поцелуем разъедает сердце на частицы.

Комнатку заполняют пошлый звук поцелуев, шумные выдохи, едва доносящаяся музыка. Возбуждение накрывает с необузданной силой, Чонгук готов на любой каприз, лишь бы сбросить напряжение, остыть. Упасть вместе на кровать. Тэхен умышлено испытывает на прочность, тазом задевает вставший член под брюками, бесспорно — чувствует. Чонгуку хочется возмутиться, но ему не позволяют, глубоко с языком целуют, исследуют рот, зацеловывают то верхнюю губу, то нижнюю губу, кусают. Черт... Запах железа быстро разносится на языке, губа жжет, а Чонгук рехнулся, раз подобное вызывает в нем желание попросить повторить. Сердце барабанит с бешеной скоростью, отбивается в висках. Алкоголь затмевает адекватность: будучи вменяемым Чонгук бы не вел себя настолько грязно, и тем более с ним. Развратно, так, будто сохнет по Тэхену вечность, и ему дали шанс оголить чувства. Он бы думал о последствиях в первую очередь, если бы не играл в крови азарт и эйфория. Спускаясь непрерывными поцелуями к шее, Тае оставляет яркую отметину, смяв в кулаке мягкие волосы, отчего Гук выгнулся, прижавшись полностью вплотную.

Неожиданно руки исчезают, прекращают исследовать, заменяют холодком оголенную кожу. Тае замедляется, но губы не выпускает из захвата, пока Чонгук про себя кричит, что чертовски мало, что не успел насладиться, что пусть и помутнение, зато какое кайфовое. Еле открыв веки, пьяным взглядом подросток натыкается на серьезный.

— Впредь запрещаю тебе смотреть на меня так пошло, я ясно выразился, мелкий? Ну-ка, вперед, на выход, — снимает его со стола, толкает в сторону лифта. Чонгук теряет равновесие, спотыкается о свои ноги. Не понимает переменчивой атмосферы, и не менее переменчивого Тэхена.

****

Прохладный ветер на крыше школы недоброжелательно морозит кожу, взбирается под одежду, щекочет. Ночные фонари расстелившегося вдали города невнятно освещают мужскую фигуру и оружие, крутящееся в руке. Тень падает на двери, через которые можно сбежать, но безболезненнее будет сброситься вниз с четверного этажа. Учитель Хван в отключке сидит привязанный на вращающемся стуле с колесиками. На крыше с одной стороны специально сняты парапеты. Шорох упаковки из-под мармеладок звучит чересчур громко, приводит в чувства. Очнувшись, Хван не начинает дергаться, лишь ищет в темноте силуэт Кима, выругается. Признает в глубине души ранее поражение.

— Нет времени с тобой играться, спешу домой, а то у меня режим, завтра на работу к деткам, — закинув в рот конфету, насмехается Тае, не выходя из тени. — Хвани, я предупреждал тебя. Почему не слушаешься младших?

— Иди ты к черту, дворняжка Дэвида, — хохочет с отсылкой на панику, плюнув кровью в сторону. — Ничего, скоро ваш притон накроют, не переживай.

— Ага, Дэвид рассказывал, что пару раз их накрывали, и была попытка номер... ох, я сбился со счета еще в прошлом году. В прочем, плевать. Ты — мое последнее дело, и я хотел бы уже покончить, но кое-что не дает мне покоя. Поэтому, перед тем как ты отправишься на небо, проведу тебе судную ночь, — присев напротив на притянутый стульчик, улыбается Ким, укладывает револьвер на видное место, на колени. — Мне тут шепнули, что ты боишься порезов, — в глазах проскальзывает интерес. — Думаю, углом пистолета вряд ли получится разрезать тебе запястье. Хотя, кто знает... На такой случай я взял с собой нож, но он не у меня. Знаешь, у кого? — наклонившись, широко ухмыляется.

— Ты не один? — судорожно оглядывается, но везде пустота, одинокий, легкий вой ветра. — Дэвид здесь?

— Нет, нет, по таким мелочам вроде тебя, я его не вызываю, — откинувшись на спинку, вынимает из кармана кожанки мармеладку, разжевывает, причмокивая. — У нас в шоу новый гость. Ты его знаешь.

Кивнув за спину дулом оружия, посмеивается, пока Хван встречается со взглядом Чонгука, облокотившегося ногой о стенку. В его руках нож. Учитель сглатывает, не веря своим глазам. Зная Чон Чонгука как не конфликтного старосту, сына директора, спокойного подростка, видеть его в черной толстовке, кепке и с ножом — ошеломляющее зрелище. Хван в который раз убеждается, что в грешном мире нельзя никому доверять, даже самым мирным на вид людям. Все-таки правда — в омуте черти водятся.

— Чонгук, от тебя я такого не ожидал. Новость Хену не понравится, он ведь так старался избавиться от этого, — дернув руки, равнодушно бурчит.

— Интересно, кто ему расскажет, ты? — блестят губи Тае.

— Если не я, он сам узнает рано или поздно, — умничает, сплюнув кровь и облизав разбитую губу. — Если ты выкрал, зачем было разбивать лицо? Недоумок.

— Всегда мечтал пересчитать твои зубы. Еще со времен как ты работал на босса, — довольствуется разодранными костяшками на ладони Ким, закинув ногу на бедро.

— Не я работал на него, а он с нами, — раздражается Хван, откинувшись на кресло и откатившись назад. — Ты же меня прикончишь, то давай быстрее. Но мне интересно, как вы спелись вместе? Ты используешь Чонгука, чтобы отомстить Хену? Ты за ним пришел? — подозрительно щурится, переводя внимание на подростка. Чонгук застывает в ожидании ответа, хотя всячески маскирует за безразличием.

— Ну ты смешной. Мне не нужно кем-то пользоваться ради мести, это самая бессмысленная трата личного времени. Я захожу без стука, — спокойно рассказывает, поедая желейки. — Ты не мертв, потому что мне нужно узнать, у кого храниться черная флешка, и как ее достать. И парочка вопросов не по теме. Тебе известно как никому. Из последних новостей, у тебя дома обнаружили ее.

— Дэвид создал порок, послал его по людях, а теперь хочет вернуть назад, — запрокину голову, жутковато смеется Хван, но быстро возвращает интерес. — Предсказуемо. Откуда мне знать? Уже пару лет не интересуюсь ею, сто лет назад вечером пришли чьи-то люди, отмудохали меня и забрали ее, с тех пор я все бросил. Надо было уходить вместе с Хену, а не играться дальше, — отчитывает себя, медленно выдохнув.

У Чонгука, слышащего имя отца, появляется столько вопросов, что голова начинает раскалываться. Отец был знаком с Тэхеном в прошлом? Он сотрудничал с неким Дэвидом? Вдруг, Гук его вообще не знает? А как же цели, приоритеты, рутинная жизнь которую они вместе делят?

— Это не для босса, это для меня нужно. Дэвид приказал тебя грохнуть за долги, но я решил немного переиграть, и могу смиловаться, если узнаю то, что нужно. Хочешь сказать, ты без понятия, кто приходил? — сменив акцент с веселого на серьезный, Тае поднимается с места, сует оружие за ремень. — Еще есть время вспомнить, пока я в хорошем настроении, — пройдя к задумчивому Чону, забирает нож, возвращается, прокручивая в руке.

— У тебя цели впервые не совпадают с Дэвидом? Кажется, догадываюсь, почему, — расслабившись, язвит, но подрывается. — Что я вспомню, если, блять, не знаю?! — бесится, забегав глазами по двум силуэтам в черноте. — Какие-то парни, китайцы. У одного была борода, страшный был, весь в наколках... Рядом с ним вечно ходил низкорослый паренек, молодой совсем, волосы были в фиолетовый покрашены... или розовый, не помню точно, но смотрелось это ужасно. Больше четырех лет прошло, я их забыл. Может, это люди твоего притрушенного босса? Уверен, что всех знаешь? — ухмыляется, пытаясь задеть уверенность Кима.

Приставив со спины лезвие к горлу мужчины, Тае вглядывается, постепенно закипает, не желая больше играть в догонялки. Холодок лижет оголенную кожу под футболкой, словно усиливается вместе с раздражением Тэхена. Но ему умирать не страшно, почему-то всю жизнь представлял именно таким свой конец.

— Мало инфы. Как найти тех придурков?! Как найти флешку, твою мать?! Дэвид в ней что-то скрывает. Что ты знаешь, говори, иначе, клянусь, я разрежу тебя по частям и выброшу в подворотне дворнягам на ужин, — легонько пройдясь ножом по шее, понижает голос. Оттолкнув голову, обходит, садится, всадив кончик лезвия в стульчик дерева. — Что в флешке?

— А ты, знаешь? — пытается предугадать ответ, внимательно глядя на карие глаза. — Не знаю, что там, она лишь хранилась у меня кое-какое время. Мне ее передал Джиан, попросил беречь...

Хван не договаривает, поскольку Тэхен резко подрывается, вонзает нож в чужое бедро, вызвав отчаянный вопль и волну самых худших проклятий. От боли, адского жжения во всей части ниже пояса, мужчина не знает, куда броситься, паника охватывает разум, реагируя на увеличивающееся пятно крови. Он старается дышать умеренно, успокаивает себя, но все безрезультатно: от неизвестности, какие последствия принесет порез и глубокий ли, начинает тошнить, в голове мысли плывут, путаясь друг с другом.

Округлив глаза, Чонгук выравнивается, тоже запаниковав. Тае моментами настолько переменчив, что аж не по себе. Кажется, тот выпускает из контроля собственных дьяволов, лишается самообладания, когда долго не получает то, за чем приходит. В одну минуту Чон думает, что герой, и не боится, но в другую понимает, что не может предугадать следующих действий Тае — это взывает недоумение, осторожность к своим же действиям. Что если однажды Ким сорвется на него? Лучше под горячую руку не попадать, вести себя тише воды, ниже травы.

— Хорошо, хорошо... Ладно, я знаю... я знаю, что Хену в курсе, что там. Он ее тайком проверял, я помню, мы обсуждали это. Хену тогда работал с Дэвидом, это давно было, но думаю, он вряд ли забыл. Сходи к нему. Хену что-то важное узнал, поэтому ушел с Вестерн. Говорил что-то о нелегальном бизнесе, за детский приют... клянусь, я не помню дословно. Вызови скорую, я теряю кровь! — Хван просит Чонгука, вызывая сочувствие, но второй никак не реагирует. Нет уж, собственная жизнь дороже. Мутным взглядом наблюдает, как Тэхен не спеша прогуливается к Чонгуку, обратно, и снова туда. — Точно, Тае, точно, вспомнил! Черной флешкой пытаются завладеть многие, она хранит кучу дерьма, но я знаю точно, там есть что-то о Ариане, что-то важное. Может, ты не убивал любимого? Того парня, помнишь? Ариан, или как его было звать, блять... Поэтому Дэвид не дает флешке попасть в твои руки! Клянусь, Хену знает больше меня, если не забыл!

Тэхен оборачивается и, взглядом, пробирающимся до костей, смотрит на Хвана, но видит пустоту. Его за секунду бросают в прошлое, до безумия мучительное, полное самобичевания, сожаления и злости на весь мир, и себя, в том числе. Включают против воли в голове картину любимой улыбки, включают прерывистый смех, перематывают все светлые воспоминания и назло останавливаются на моменте, который Тае отчаянно забывает пятый год. На моменте, когда он выпустил курок, ставшим последней точкой в их отношениях. В его жизни. В жизни Тэхена. Потому что теперь не жизнь, теперь — правила, привычки, однотонность, и он следует им без интереса, без желания. На автомате.

— Нет, я понимаю, работа не пыльная, убивать, наверное, легко, но то, что ты убил любимого человека ради Вестерн, это довольно... — запинается, кривится от ноющей боли в колене, пытаясь подобрать слово, — преданно. Я все сказал, Тае, пожалуйста, развяжи.

— Развяжи его, — командует неподвижному Чонгуку, не обратив особого внимания на чужое волнение.

«Убил любимого человека». Свалившаяся на голову новость потрясла напуганного подростка до такой степени, что хотелось вернуть назад в те дни, когда они столкнулись, всячески игнорировать возродившуюся симпатию к Киму, запретить убеждать себя, что в этом человеке кусочек света пробирается сквозь тьму. Пусть медленно, но пробирается. Сквозь гору грехов, преступлений, но что-то человеческое существует, что-то хорошее живет. Но что может носить в себе человек, осмелившийся оборвать жизнь любимого? Чонгук понимает — явно не свет и не хорошие качества. Точно не сожаление. Точно нужно бежать, пока не поздно. Столько информации за один вечер кружат голову, концентрироваться тяжело, хочется спрятаться от всех, обдумать жизнь, близких людей. Где вероятность, что есть безопасность?

Подрагивающими руками развязав грубые узлы, Чон от Тае прячет пальцы в толстовке, мысленно глубоко вдыхает, дабы скрыть боязнь, и подходит к широкой, казалось, не дышащей, спине. Хочется спросить не врут ли люди, но Чонгук и без того видит, что не врут. Хочется закинуть гору вопросов прямо в полные таинственности глаза, но он переживает, что это закончится физической болью или смертью. Теперь — боится.

— Нужно домой. Я сам доберусь.

Домой реально надо мчаться: завтра в школу, а уже три часа. Обернувшись сообщить, что подвезет, глаза Тэхена улавливают Хвана, пятившегося к обрыву. Шорох, поднявшийся воздух, приглушенный удар привлекают внимание Чонгука. Сердце по-новой заводится как невменяемое от стучащихся в разум догадок. Двое переглядываются, подходя к обрыву. Мертвое тело валяется в луже крови на газоне на главном дворе школы.

— Нужно убрать его... Да, верно? — собирая себя воедино, ломается голос подростка. — Ты разберешься с этим?

— Нет. Это самоубийство. Идем, я тебя подкину, а то на дворе всякие неадекваты лазают, — не глянув на него, бросает беззаботно Тэхен, уходит.

Разница в том, что у Чонгука вырастает страх не только за жизнь, а за репутацию, за проблемы, которые могут возникнуть, и за последствия этого ужасного вечера.

А у Тае безразличие и бесстрашие не уступают ничему, даже дурацкому волнению.