Я не пойду на операцию!
(Живëте вместе. Уже переехали из Дери)
Всё произошло слишком быстро. Удар, резкий звук тормозов, крики. Ричи влетел в приёмное отделение босиком, в пижаме, с глазами, будто у него сердце вырвали. Кто-то сказал, что тебя сбила машина. Кто-то — что ты упала. Он не слышал. Он просто рвался туда, где ты.
Ты лежала на носилках, лицо побледневшее, кровь на штанах. Медики говорили быстро, слаженно, всё по делу. Ричи схватил тебя за руку, вцепился, как утопающий.
— Я с тобой, я здесь, слышишь? Слышишь меня, зайка?
Ты моргнула. Губы дёрнулись, и голос вырвался почти шёпотом:
— Я не пойду. Не хочу.
— Что?
— Операцию… не надо. Я… я боюсь. Я очень боюсь, Ричи. Они разрежут меня. Это навсегда.
Он замолчал. Это был не просто страх. Это была паника, застывшая в каждом мускуле, в каждом твоём слове. Ты дрожала, как лист, хотя говорила это с тихим, почти мёртвым спокойствием. Слишком знакомое состояние. Он знал. Он видел.
— Послушай, — он сел рядом, схватил тебя за щёки, осторожно, но твёрдо, — ты сейчас думаешь, что если закроешь глаза — всё исчезнет. Но оно не исчезнет. Оно будет болеть. Всё сильнее. И если ты не пойдёшь — ты можешь…
Он не сказал "умереть". У него не хватило сил.
— Я рядом. Ты не одна. Ты слышишь? Я… я подпишу всё, если ты не сможешь. Но, прошу тебя, не исчезай. Не оставляй меня.
Слёзы текли по твоим щекам. Ты глотала воздух, будто мир стал слишком тесным. А потом просто кивнула.
— Только… ты будешь ждать?
— Пока мир не рухнет, — сказал он и поцеловал твою ладонь. — Пока снова не проснёшься и скажешь, что хочешь овсянку с клубникой. И я тогда скажу — фигушки, только хлопья.
Ты хмыкнула. Это был слабый, уставший звук — но он был.
И когда медики откатили тебя к операционной, он остался в коридоре, сжав кулаки, прижавшись лбом к холодной стене. Он не молился. Но он надеялся так сильно, что мир мог бы треснуть под этим весом.
Ты открыла глаза в палате, всё плыло, всё было каким-то приглушённым — свет, звуки, даже собственные мысли. Казалось, ты лежала в стеклянной капсуле, отдельно от мира.
Пахло больничным — антисептиками и чем-то резиновым. Ричи сидел у кровати, облокотившись лбом о твою руку, которую держал обеими ладонями. Его волосы были взъерошены, под глазами тени. Он дрожал.
— …Ричи, — прошептала ты, хрипло.
Он вскинул голову, глаза округлились, и в них вспыхнуло сразу всё: и страх, и облегчение, и нежность, и вина, и счастье.
— ТЫ! — он чуть не подпрыгнул. — Ты, мать твою, проснулась! Ты здесь! С ума сойти. Я… я чуть не откусил себе локоть от нервов. Как ты? Живой? Не в аду? Мне, если что, уже предлагали провести обряд, но я сказал — да подождите вы, она просто боится скальпелей!
Ты хмыкнула, что-то между смехом и всхлипом.
— Ты говорил, что купишь хлопья…
Он с шумом выдохнул сквозь смех.
— Да! Куплю. Все на свете. И клубнику. И твою дебильную овсянку. А если опять скажешь, что не хочешь операцию — я тебя сам на каталке довезу с табличкой «трусиха, но самая любимая». Будешь у меня суперзвездой хирургии.
Он обнял тебя осторожно, следя за капельницей и проводами, прижимаясь щекой к твоему плечу. Ты почувствовала его дыхание — тёплое, неровное, как у того, кто плакал, но не дал себе раскиснуть.
— Я правда боялась, — прошептала ты. — Мне казалось, если я усну… то не проснусь.
— Зайка, если бы ты не проснулась, мне бы пришлось разнести весь этот чёртов госпиталь. Так что спасибо, что решила остаться.
Потом он долго просто сидел с тобой, читал тебе тупые статьи вслух с телефона — чтобы отвлечь, кормил тебя ложечкой, когда пришла еда, и гладил тебя по волосам.
Ты всё ещё была слабой, но он был твоим якорем. И в этот момент ты поняла: возможно, ты никогда не избавишься полностью от страха. Но с ним — ты уже не одна.