Breathe You

— Ты можешь продолжать игнорировать меня сколько угодно, Волчонок, — проговорил Минхо, находясь просто в паре миллиметрах от ее лица, так близко, что она чувствовала его сбивчивое дыхание на своей коже, на своих губах, — но ты просто обязана позволить брату поговорить с тобой.

Тело покрылось крупной дрожью из-за такого маленького расстояния между ней и Ли Минхо. Она даже слышала, как бьется его сердце. Так громко и быстро, что казалось, будто бы его эхо отдавалось в ушах Черен.

Она не может тянуться к нему.

Не может даже думать о том, какие его губы на вкус. Она не должна позволять ему находиться так близко. У нее есть Вон. Вспомни сейчас про Вона, Рен! Он любит тебя. Ты любишь его. Но зеленые глаза Ли сейчас туманили разум. Они у него невероятные. Со едва-заметными желтыми вкраплениями.

Она и не знала, пока не увидела так близко.

Сейчас все тело охватывала приятная дрожь, словно предвкушая то, что должно произойти. Словно ожидая, что он сейчас притянет ее ближе, что его губы дотронутся до ее. Она не хотела этого. Все в сознании Черен кричало о том, что все происходящее сейчас до одури неправильно.

Не то, что неправильно, а просто грязно.

У нее есть парень, которого она любит. Все. Точка.

— Мин, зачем ты говоришь мне все это? — поинтересовалась она, пристально вглядываясь в его глаза.

Она кусала губы. Лино видел, насколько сильно. Словно сдерживала. Переживала. Ли уже который день думал об этих губах. Она такая маленькая. Он только сейчас это заметил. Черт, Ли Черен только шестнадцать лет, а мозгами она вышла покруче многих восемнадцатилетних девиц из его класса. Сейчас так отчетливо видна эта ее невинность, что спирает дыхание от отвращения на самого себя.

Посмотри, блять, на нее.

И он смотрел.

Темные волосы сейчас собраны в хвост, а на лице нет ни грамма косметики, потому что девушка только вернулась с тренировки. У нее большие карие глаза. Даже не карие, а какие-то янтарные с непонятным отливом. Но Минхо прекрасно знает, какими темными они могут стать в одно мгновение.

Они с братом невероятно похожи. Просто практически на одно лицо. И от этого становилось не по себе. Он видел эту схожесть. Даже не во внешности она так бросалась в глаза, а в поведении. Черен точно так же приподнимала правую бровь, когда что-то не понимала, и точно так же усмехалась на одну сторону. А если бы у нее были распущены волосы, то она точно таким же движением откидывала бы их назад, как это проделывает ее брат с длинной челкой.

Он любит ее.

И Линоу гложил тот факт, что они не общаются. Из-за него. Присутствовало стойкое чувство, что он просто разрушил семью своим языком. Хотя он и не жалел о том, что рассказал. Ублюдок получил по заслугам.

Вспомнилось, как он целовал ее, сжимая это хрупкое тельце в своих грубых объятиях, обдавая запахом дешевого алкоголя. Он бесить его начал с самого начала года. Когда только на тренировке упомянул о его матери. Он думал, что раскрошит ему ебальник на мелкие кусочки.

Но появилась она.

И все сразу стало спокойно.

— Потому что мне это нужно, — прошептал он так тихо, хотя и не хотел. — Я не могу смотреть на то, как Джун спивается.

Не только.

Не только из-за этого. Еще, потому что он видит, какая ты стала. Бесчувственная. Безжизненная. Блеклая. Вот сейчас, когда на ней нет пудры и тонального крема, он видит ее синяки под глазами, видит, насколько она сама устала от этого всего. От одиночества. Хотелось, чтобы этого Яна вообще не существовало, потому что он все портил.

Если бы не он, то все было бы нормально.

Никто бы ни с кем не ссорился, а черен, возможно, посмотрела бы на него с другой стороны. Он не знал, почему решил сказать ей о том, что чувствует. Может быть, просто потому, что хотел, чтобы она знала. Чтобы знала, что всегда есть он. В любой ситуации он вытащит ее.

Даже если она не попросит.

— Я поговорю с Соджуном, — проговорила она, снова кусая нижнюю губу.

Она не знала, что ей сейчас ответить. Она не знала вообще, что ей делать. Казалось, что ее жизнь все больше и больше тонет во всем этом дерьме. Вон. Соджун. Лино. Хотелось просто уехать куда-то далеко-далеко. В такое место, где не было бы никаких ссор и разборок. Где не было бы драк.

Она нравится Ли Минхо.

Это же уму непостижимо. Когда-то и он ей нравился. Почему бы и нет? Красивый взрослый друг брата, постоянно трепавший ее по волосам. Она действительно была влюблена в него, только это было так давно, что казалось неправдой. И вот он теперь так близко и признается в своих чувствах.

Это же полный бред.

Ли Минхо может нравиться только Ли Минхо.

И это как общеизвестный факт. Все девушки рассчитывают на то, что он влюбится в них, но потом плачут ночами в подушку из-за расставания с ним. Но с ней он бы так не поступил. Просто потому что слишком давно ее знает, чтобы позволять себе вытворять такое. Да и Соджун бы ему потом устроил взбучку.

Сейчас он говорил правду.

Без привычной ему приукрашенной действительности.

Ты должна его оттолкнуть, Че. Просто обязана. Потому что это неправильно. Ты не должна позволять ему стоять так близко. Он слишком близко. Она чувствует его каждой клеточкой своего тела, хотя он даже и не прикоснулся к ней.

— Вот и умница, Волчонок, — проговорил он, отступая на несколько шагов. — И даже не думай воспринимать мои слова всерьез, Рен. Я сказал это для того, чтобы ты знала, а не чтобы корила себя, понятно?..

Облегченный выдох. Теперь она могла это сделать. Вздохнуть спокойно. Потому что его глаза уже не следили так пристально за каждым движением. Теперь она могла опустить глаза в пол, чтобы не встречаться с его глазами, потому что ей было так неприятно смотреть сейчас на него. Так… стыдно?

Она должна была оттолкнуть его первой. Почему она этого не сделала?

***

Только выскочив из-за поворота, как сумасшедший, как полный псих, его взгляд мгновенно вцепился в хрупкое сгорбленное тельце, сидящее на холодном полу. Она дрожала. Это было первое, что он заметил. Блять, она не то, что дрожала, ее трясло. У Хвана что-то внутри перевернулось, когда он увидел тонкие пальцы, которые так чертовски сильно дрожали, что он не мог разглядеть колечко у нее на пальце.

Она не видела, не слышала, что он пришел. Лицо закрывали волосы, поэтому он не мог понять, что происходит. Не мог разобраться в ее эмоциях.

Он читал ее по глазам. Всегда по глазам. Постепенно изучая каждую ее эмоцию. Каждый ее взгляд.

Сейчас он словно был безоружен.

Любуйся, Хван. Вот что ты сделал. Нравится? Нравится видеть плод своих творений? Почему сейчас рвет изнутри, если ты этого и добивался? Почему у тебя никогда ничего не получается? Ты хотел, чтобы она страдала. Хотел, чтобы мучилась. Вот, посмотри. Этого достаточно?

Достаточно больно для тебя?

Просто затравленно смотрел на маленькую фигуру, прячущую лицо в острых коленках. Она что-то невнятно бормотала, но Хван ни черта не мог разобрать, даже если бы и хотел. Он стоял в ступоре, пока не увидел, как она крепко сжимает кулаки. Так крепко, что ногти врезаются в бледную кожу.

Хочешь сделать себе больно, Йеджи?

Не поможет. Поверь ему. Он знает. Заглушить хочешь? Нет. Не выйдет. Не получится. Сделает только хуже. Он посмотрел на свои разбитые руки, которые полностью покрывала кровь. У него не получилось.

— Йеджи, — голос подвел его в самый неподходящий момент.

Он слышал себя словно со стороны. Это был не его голос. Не его тон. В этом тоне было что-то… нежное? Ни хрена. Какого хуя эти нотки заботы в твоем голосе, Хван? Ты сам это сделал, а теперь ее состояние имеет для тебя значение?

И тут.

Вдруг.

Испуганные большие заплаканные глаза. Он не был готов. Он не был готов увидеть их так близко. Так близко, что едва ли не утонул в них. В этом сраном море из ее слез. Он захлебывался, пытался выбраться наружу, но все это причиняло невыносимую боль ему самому.

Такой он ее еще не видел. Волосы прилипли к лицу, впалые щеки мокрые от слез, а припухшие губы искривлены в какой-то до ужаса болезненной гримасе страдания.

Она не понимала, кто стоит перед ней. Он видел это непонимание в ее глазах. Блять, в этих больших лазурных глазах, которые снились ему в каждом сне, которые сводили его с ума, заставляя смотреть в них снова и снова.

Такие чистые. Такие невинные. Словно у маленького ребенка.

Этот взгляд отпечатался в памяти. Закрепился. Каким-то огромным гвоздем, который прямо сейчас забил в его грудную клетку, вырывая из нее хриплый выдох. Она словно была не в себе. И ему сейчас отчаянно хотел вытрусить из нее все это, проорать ей на ухо, какая она идиотка.

Чтобы она пришла в себя.

Чтобы наорала на него, чтобы влепила пощечину.

Блять, да все, что угодно, только не этот пустой взгляд. Давай, Йеджи, не говори, что ты сломалась, да? Ты просто не могла. Сука, да ты не имела гребанного права так просто сдаваться. Поняла? Ты же терпела. Всегда терпела. Где этот твой недовольный взгляд, где презрительная усмешка?

Ответь мне.

Давай, скажи что-то язвительное в своем духе. Ты же можешь. Почему сейчас смотришь такими глазами, сидя на гребанном холодном полу? Вставай, Йеджи. Ну же.

И он не выдерживает. Подхватывает хрупкое тело под ноги, чувствуя легкое сопротивление, но игнорирует его, прижимая ее дрожащее тело к себе сильнее. Запах въедается в ноздри. Хван Йеджи пахнет весной. Он ненавидел этот аромат. Хотел ненавидеть.

На самом деле он просто не мог перестать вдыхать этот воздух, пропитанный ею. Просто хотелось, чтобы он заполнил все его легкие, выталкивая оттуда табачный дым, которыми они были пропитаны.

Она холодная.

Она такая холодная, что он невольно прижимает ее к себе сильнее. Идиотка. Надо быть самой настоящей конченой идиоткой, чтобы сидеть ночью на каменном полу в холодном замке. Вряд ли она чувствовала холод.

Он сомневался в том, что она вообще что-то чувствовала. Просто потому что ее руки безвольно болтались в воздухе. Она не пыталась держаться, не боялась упасть. Только всхлипы давали знать, что она все еще в сознании.

Ее близость все так же дурманила сознание.

Она такая легкая. Невероятно-легкая. Словно долбаная пушинка, потому что он не чувствовал ее веса, не чувствовал, как она сопротивляется. Когда она уже начнет нормально есть?

Злость возрастала в нем с новой силой. Он не мог понять ее. Никогда не мог понять. Но сейчас она разрушалась прямо на глазах, а его это раздражало, выводило из себя, потому что… почему? Потому что тебе некого тогда будет унижать, Хван? Почему ее состояние имеет для тебя хоть какое-то значение?

Отвали.

Просто отвали сейчас.

Он не хотел думать. Он хотел лишь, чтобы она… ожила? Чтобы она выдавила из себя хоть какую-то сильную эмоцию. Пускай даже ему и придется трусить ее за плечи, чтобы вызвать ее злость. Но сейчас он чувствует лишь то, что ее макушка уткнулась в его грудь. Слышит, как тяжело она дышит.

Так хрипло. Так болезненно.

Сейчас он засунул голос подсознания куда-то в далекую задницу, потому что больше не намерен был его слушать. Он просто делал то… что хотел делать. Что нужно было делать. Все внутри разорвалось бы к чертям, если бы он не вернулся. Если бы он не вернулся, она бы просидела там всю ночь. И он не сомневался в этом.

Смог бы ты уснуть, Хван, зная, что заучка не сопит в соседней комнате?

Ответ был до смеха очевиден. Нет. И сейчас не хотелось спорить с самим собой. Просто-напросто бесполезно. Он бы не уснул. Как бы не проклинал себя, как бы не выебывался, но он не смог бы спокойно спать, зная, что маленькая идиотка шляется где-то по коридорам. Одна. Руки сами непроизвольно крепче сжали ее бедра.

Хотелось чувствовать ее рядом.

С дверью возникли некоторые проблемы, потому что открывать ее, держа на руках Йеджи было сложно, но он сделал это. У него получилось. Она бормотала что-то несуразное, непонятное, всхлипывала. И это резало. Резало по груди. Каждый ее всхлип каким-то непостижимым образом давал по морде зверю, оставляя все новые и новые шрамы.

Хван знал его.

Знал своего зверя, который был полностью исполосан этими шрамами. Слишком много. Слишком много было боли, слишком много ударов гребанной плети пришлось на его тело. Он гнил. Гнил изнутри. И ничего не мог с этим поделать.

Но она.

Он не мог. Не хотел. Не мог, сука, допустить, чтобы это же произошло и с ней.

Сейчас он не думал. Отключил тот отголосок своего мозга, который должен был отвечать за анализ своих действий. Он не отдавал себе отчет. Не знал, что творит. Но вот он затаскивает хрупкое тело в их общую душевую кабинку. Ставит на ноги, крепко сжимая за плечи одной рукой, чтобы она не упала, чтобы не ударилась.

Но ей, похоже, вообще плевать.

На все, что происходит.

Холодная. Отрезвляющая струя воды. Прямо на них. Сильным потоком. И оглушает. Это оглушает их обоих. Мокрая одежда липнет к телу, но обоим сейчас плевать на это. Хван лишь смотрит на девушку, пытаясь прочесть хоть какие-то эмоции. Сейчас на бледном лице, обрамленным мокрыми спутанными волосами ярко выделяются только лишь лазурные глаза, которые смотрят на него с удивлением.

Словно она осознала.

Поняла, что происходит.

В ее больших затягивающих глазах промелькнуло понимание, граничащее со злостью. Она выходила из себя, загоралась, словно спичка. Нет, это не спичка. Это долбанный пожар в ее глазах. Щеки больше не были бледными, а на них загорелся привычный румянец.

И что-то ожило где-то в глубине души.

И она залепила ему пощечину. Сильную. Громкую. Вложив в этот удар всю свою силу. Все, что от нее осталось. Он мог бы остановить ее, мог бы перехватить тонкое запястье так быстро, что она не успела бы коснуться его щеки. Но он позволил. Разрешил. Только бы она осталась живой.

Только бы не гасла.

— Урод, — прошипела она не своим голосом, каким-то чересчур хриплым и тихим. — Ты долбаный кретин, Хван.

Еще одна пощечина. На другую щеку. Мокрый шлепок. Больно не было. Он, казалось, перестал чувствовать физическую боль уже давно. В глаза бросилось красное пятно на ее щеке. От крови. Но никакой раны не было, никакого пореза. Опускает глаза на свои разодранные кулаки и понимает.

Это его кровь.

Она права. Урод. Кретин. Пускай называет, как хочет. Как ее душе угодно. Только пусть не ломается. Пусть эти лазурные глаза не гаснут. Блять, впервые в его гребаной жизни он чего-то так сильно боялся. Настолько сильно, что зверь внутри скулил от страха. Он боялся потерять ее.

Ее раздражение, ее злость, ее пылающие щеки и яркие глаза.

Это худое лицо было изучено до дыр. До каждой самой незначительной линии. Он смог бы вслепую ее нарисовать. Она дрожала, что-то до одури громко крича. Оскорбляя, стуча этими маленькими кулачками по его груди. Он тоже кричал. Не осознавая, не думая, просто вылетало из головы.

И вряд ли они вообще слушали друг друга.

Он не понимал, плачет она или нет. Не знал, потому что не мог отличить слезы от воды, стекающей по ее лицу. Она была настолько ледяная, что становилось холодно. До одури холодно. Одежда липла к телу, создавая дискомфорт. Она била его. Так отчаянно, словно хотела, чтобы он почувствовал, как ей больно.

И он чувствовал.

Все разрывалось от этого.

Он уже не заметил, как перестал кричать, как начал говорить что-то успокаивающее, как перехватил тонкие запястья, прижимая к своей груди. И тут. Резко. Совершенно неожиданно. Его губы врезаются в ее рот, и он прекрасно понимает, что уже не сможет остановиться. Потому что ее губы сводят с ума, заставляют отключаться мозг. Притягательные, теплые, мягкие.

Он сейчас чистый. Полностью чистый перед этой маленькой девушкой, которая сейчас разваливалась на куски.

Сколько девушек он целовал. Самых разных. Ни у кого не было таких вкусных губ. Таких сладких поцелуев. Таких чертовски важных для него. Она сводила с ума, заставляя сжимать ее в крепких объятиях. И она сжимала своими цепкими пальцами его насквозь мокрый свитер.

Это было самое настоящее безумие. Долбанное цунами, потому что вода попадала в рот, смешиваясь со вкусом ее губ. Она льнула к нему. Всем своим телом тянулась к его, теплому и сильному. Хван Йеджи отказывалась сейчас искать объясние, оправдание всему происходящему.

Это просто Хван.

Хван, мать его, Хенджин.

Кожа к коже. Рот в рот. Мокро. Так близко. Так сладко.

И он такой горячий, что, кажется, словно он только что пришел с пляжа, а не стоит под холодными струями воды. Ее продрогшее тело тянулось к нему. Внутренний голос замолк. Заткнулся. Даже и не смея сопротивляться. Никто не может сопротивляться Хван Хенджину, хотя она всегда считала себя исключением.

Ни-хре-на.

Сейчас его язык жадно исследовал ее рот, и Йеджи готова была умереть от наслаждения, потому что она таяла в его руках от желания. Никогда еще не было таких ярких ощущений.

Ледяная вода. Обжигающий Хван.

Долбанный контраст.

Она кусает в шею, снова оставляя свои отметины, но он не против. Только рад. По телу проходят мурашки, когда она касается губами отметины на плече. Он резко выдыхает сквозь зубы, издавая легкое шипение.

— Это я сделала? — она шепчет в бреду, касаясь шрама тонкими до ужаса холодными пальчиками.

Он не отвечает. Не может же он сказать, что это она. Не может же он сказать, что этот шрам единственный на его теле, оставленный девушкой. Не может же он сказать, что ни одна девушка не смеет оставлять свои отметины на его теле. Он никому не позволяет.

Кроме нее.

Почему, сука, он готов был соскрёбывать пальцами рану, чтобы она осталась немного дольше? Почему так хотелось, чтобы эта рана осталась? Потому что это от нее. Чертова Хван Йеджи вгрызлась куда-то в грудь зубами и не собиралась отпускать.

Его руки проникают под ее мокрый свитер. Чувствует тонкую талию, такую тонкую, что он невольно представил, как же все-таки легко ее сломать. Как тряпичную куклу. Как простую игрушку. Ее кожа. Он помнил, какая она.

Такая нежная. Тонкая. Вкусная.

Свитер летит куда-то в сторону с громким шлепком. Она дрожит. Она так чертовски сильно дрожит, что он понятия не имеет, что делать. Одно легкое движение и вода больше не льется на них. И сразу стало как-то совсем тихо, лишь только резкие вдохи Йеджи нарушали эту гробовую тишину.

В этот раз на ней было белье черного цвета, которое так ярко выделялось на бледной коже. И эта грудь. Он помнил, как они идеально помещаются в его ладонях, словно созданы для них. Она нетерпелива. Резкая. Кусает, целует, как кошка. Как будто с ума сошла.

А ведь он тоже. Не замечает, как его руки подхватывают ее под задницу, как блуждают по голой спине, чувствуя бугорки, которых раньше не замечал. Она стала еще меньше. Еще слабее. Как фарфоровая статуэтка. Но он совсем не боялся сжимать ее в своих руках. Не боялся причинить боль, потому что ей это нравилось.

Ему это нравилось.

Нравилось чувствовать ее губы, ее руки. И он ни черта не мог с этим поделать. Он подумает над этим, проанализирует, сделает гребанные выводы, но только не сейчас. Не когда она так близко.

Не тогда, когда он оставляет свой укус у нее на ключице. Не тогда, когда ее холодные ладошки проникают под его свитер. Не тогда, когда она расстегивает гребанную пуговицу на его джинсах.

Тащит ее в ее комнату, оставляя за собой мокрые дорожки. Вода стекала отовсюду. С его джинсов, с ее волос. Он чувствует ее. Блять, он чувствует каждое ее движение. И так еще не было. Так не было ни с кем. И никогда.

Ему было плевать.

Он получал лишь удовольствие.

Но она причиняла приятную боль, граничащую с наслаждением.

Опрокидывает ее на диван, слыша легкий сладостный стон. Блять, будь он трижды проклят, если сейчас солжет, но это был самый прекрасный звук, который он слышал. Такой нежный, искренний, невинный.

Срывало с петель крышу. Хотелось просто выть от непередаваемого желания. Стояк нестерпимо терся о джинсы, требуя такой необходимой разрядки. Он хотел ее. Всем, чем только можно было хотеть. Ту девчонку, которую он так привык презирать и ненавидеть. И вот, глядите, во что она его превратила.

В чертового наркомана. Подсаженного на нее.

Замечает желтую коробочку, опустошенную на половину, и изо рта вырывается нечеловеческий рык. Словно весь мир сейчас сконцентрировался на этой баночке, которую он резко хватает и выкидывает в окно. Смотрит на нее. Удивлена. Шокирована. Но он быстро затыкает ее поцелуем.

О ее губах он может говорить беспрерывно. Долго. Ночами. Когда каждый сон о ней, каждая ночь в мыслях. А она ведь всего лишь в соседней комнате. Совсем близко. Можно дотянуться.

— Ты больше не пьешь эту дрянь, усекла? — рычит он в перерыве между поцелуями.

— Заткнись.

Лазурные глаза. Он с первого класса их называл именно так. Почему не синие? Не голубые? Почему именно лазурные? Да потому что назвать эти глаза банальным голубым цветом язык не поворачивался. Слишком яркие. Слишком обжигающие. Лазурные. Именно лазурные.

Ее джинсы он швыряет куда-то в сторону, не акцентируя на этом внимания. Плевать. На все плевать. Кроме ее ног. Кроме ее тела. Кроме ее волос. Ее глаз. Ощущение. Это, сука, не передать словами. Он дрожал. Как сопляк. Как малолетка. Она доводила его.

Целует кромку ее лифчика, спускаясь поцелуями все ниже и ниже, оставляя после себя влажную дорожку. Она изгибается, стонет, как кошечка, требует ласки. И только он может довести ее до такого состояния.

Когда она нежная, податливая.

Вся его.

Полностью.

— Хван, — шепчет она, едва ли не скуля.

Сдирает с нее последний предмет одежды. Припадает к светлым соскам губами, обхватывает, прикусывает, заставляя ее скулить. Как там говорил Хо, когда был в стельку пьян? Именно в этом состоянии Ли выдает всякие перлы.

Ни одна девушка не заставит Хван Хенджина забыть о его проблемах.

Пиздабол.

Вот она. Выпотрошила мозги. Вывернула наизнанку. Заставила подавится воздухом. Черт, он собственное имя чуть не забыл, не то, что какие-то проблемы. Входит в нее. Грубо. Резко. Заставляя впиться ногтями в спину, кусать его шею, чтобы как-то она затухла. Эта боль. Обжигала тело.

Он позволял ей все. Все, что она захочет.

Только пусть не отталкивает. Надо, чтобы была вот так. Рядом. Чтобы можно было трогать ее худое тело. Он теперь знал о каждой родинке. О каждом шраме. .

Изучил каждую мелочь, каждый изгиб ее тела.

Находиться в ней так правильно. Так приятно. Она мокрая. Всегда только для него. Ни для кого больше. Теплая, влажная, открытая для него. И ее лицо. Отпечаталось в памяти. Она не плакала. Господи, как хорошо, что она перестала плакать.

Из его рта вырывается стон, когда он чувствует, руки девушки, проводящие по его торсу рукой. Двигается в ней резко, чтобы выбить из ее умной головы все мысли. Чтобы она чувствовала, чтобы тоже не понимала, что происходит.

Они двигались в унисон.

Идеальная.

Он не думает ни о чем, только смотрит ей в глаза, прямо в глаза, не пряча свои в ее волосах или шее. Хочет запомнить. Ничего не упустить из виду. Каждую деталь. То, как она стонет, как запрокидывает голову, как мокрые волосы рассыпаются по подушке, как капельки пота появляются на лбу.

И, как она кончает.

Ярко. Безумно. Глядя на него широко распахнутыми глазами. Эти лезущие в глаза русые волосы. Красные щеки. Приоткрытые зацелованные губы. Отпечаток на его сознание. Гребанная татуировка. Только где-то внутри. Никто ее не видит. Но она есть. Это ведь ее первый. В прошлый раз она не получила его. Неужели ты, Хван Йеджи, никогда не засовывала свою руку к себе в трусы? Неужели не доводила себя сама до этого состояния? Блять, да она просто невероятна.

И он делает это вслед за ней, изливаясь куда-то в сторону. Не на нее. Он не хочет ее пачкать. Ее идеальное тело. Заваливается на бок, притягивая к себе такую хрупкую девушку. Сейчас хочется одного. Чтобы она просто поспала вот так… рядом. Просто потому, что ему нужно. Так хочется. Так надо.

Пожалуйста.

И она позволяет накрыть их обоих одеялом и провалиться в глубокий сон. Так крепко держит его за руку, словно он спасет ее от кошмаров, словно он не является ее собственным. Сейчас так хорошо. Спокойно. Умиротворенно. Он слышит ее размеренное дыхание, и сейчас это единственное, что имеет для него значение. Только это важно.

Слышать ее дыхание. Держать ее в своих объятиях.

И он чувствовал, что это правильно.

А утром снова начнется гребанный ад. Хван понял это, когда проснулся оттого, что в нос ударил острый запах гари. И в маленькой комнате стало невыносимо душно. А изо рта девушки, лежащей рядом, вырвался кашель.

___
Я скажу вам, что это вовсе не простуда

Акки Киото~