17.
stepnoymindal — тг канал, где публикуются новости, эстетика, мемы и просто общение со мной. буду очень рада вашей подписке!
***
Лика открыла глаза, не сразу осознав, что солнце в комнату не пробивается — раннее утро, ещё и тучи после вчерашней грозы не разветрило. Под рёбрами стоял ком — но мозг ещё словно не включился, и память начала прорезаться только когда, когда Лика неосознанно пошевелилась, а чужая рука на её талии моментально сжалась чуть сильнее.
Ещё недавно она практически мечтала проснуться в объятиях Кисы — слушать его всегда хриплый по утрам голос, которым он будет говорить, что ещё как минимум минут пятнадцать не встанет и её тоже никуда не выпустит; ощущать его дыхание на шее, когда он уткнётся в неё носом; в шутку пытаться оттолкнуть его, чтобы он прижал к себе ещё ближе. А сейчас, когда причина нахождения Вани в её квартире в голове буквально вспыхнула, хотелось, чтобы он ушёл.
— Чё ты, Лик? — мягко полушёпотом заговорил Киса, смотря в макушку Вишни — та лежала, отвернувшись, но что не спит, было ясно.
Сам Киса не спал всю ночь, просто лёжа с закрытыми глазами и следя за каждым её движением. До вчерашнего дня он понятия не имел, что может чувствовать столько боли за другого человека — а обречённо слушая рыдания Вишни, длившиеся несколько часов, удивлялся, как у него самого сердце ещё не остановилось. Единственным плюсом — если вообще можно было назвать «плюсом» хоть что-то в этой ситуации, — был факт, что плакала и успокоилась в итоге она в его руках.
— Не могу спать, — хрипло ответила Лика, не оборачиваясь. От Вани не скрылось, как она сжала в руке край одеяла, и к парню вернулся страх, что её вчерашний нервный срыв повторится. Что делать в целом он понятия не имел — и на свою беспомощность злился так сильно, что скулы сводило. Киса потянулся к телефону, лежащему на тумбочке, глянул на время и осторожно заговорил:
— Шесть утра, котёнок. Полежи ещё, может уснёшь, — пытался уговорить Киса, попытавшись обнять её крепче, но Вишнёва, всё ещё не оборачиваясь, встала с кровати. Киса, вздохнув, сел на кровати: — Ясно, встаём сейчас.
Лика не ответила, выйдя из комнаты и направившись в ванную. Кислов уже давно не чувствовал себя таким растерянным и чужим — не только в этой квартире, но и для самой Вишни. И до дрожи в руках надеялся, что дело в её шоковом состоянии, но в глубине души понимал — не в нём.
Киса поднялся и, чувствуя напряжение во всём теле от бессонной ночи и звенящей тишины, прошёл к шкафу. Открыл тот, вытаскивая с нижней полки тканевый ящик для вещей — среди мелочей нашёл зубную щётку в упаковке, про себя хмыкнув: ничего не изменилось. Отец Мела так же пиздит из отеля Бабичей, в котором работает, любые мелочи — одноразовые щётки, отельные шампуни в маленьких пакетиках (которые Кису бесят до невозможности, потому что надо как минимум два выдавить, чтобы волосы нормально промыть — для каких лысеющих их делают?) и сопливые, как всегда их звал Ваня, тапки — потому что неясно было, как в них ходить, чтобы те не порвались в первую же минуту. У Мелениных дома этого добра хоть жопой жуй — и у всех друзей Егора как бы вследствие этого тоже. Удобно, когда кто-то внезапно остаётся на ночь — вот так, как Киса сейчас. Но Ваня с уверенностью мог сказать одно: после Вишнёвой у него дома никто не ночевал, пусть она сама в это и не поверит. Для него это давно стало каким-то блядским пунктиком — все его встречи с девушками проходили на любой территории, только не в его квартире. И сердце щемило от того, что он хорошо помнил, как любил, когда она к нему приходила.
Лика смотрела на себя в зеркало, практически не узнавая своё отражение — за эту ночь лицо слишком осунулось, круги под глазами были угольно-чёрными от несмытой вчера туши, а сами глаза красные настолько, что становилось страшно. Любой алкаш или наркоман в Коктебеле сейчас на фоне Вишнёвой выглядел бы заядлым ЗОЖником.
Умыться ледяной водой не принесло ожидаемых результатов, и то, что в квартире находился Киса, угнетало её ещё сильнее. Не только в плане внешности — хотя это тоже было фактором не последним; но и просто потому, что каждая попытка Лики заговорить словно резала горло изнутри. На контрасте со вчера хотелось тишины.
Киса следил взглядом за девушкой, когда она вышла из ванной и прошла на кухню, всё ещё не обращая на него никакого внимания. Через дверной проём Ваня смотрел, как Вишнёва налила стакан воды и села за стол, и, выдохнув, скрылся за дверью.
Лика монотонно стучала ногтем по стенке стакана, вслушиваясь в звон; но когда в коридоре за её спиной раздались тихие шаги, движения прекратила. Киса сел на стул напротив, пытаясь поймать её взгляд — снова безуспешно, и заговорил как можно мягче:
— Давай приготовлю завтрак. Что сделать?
— Что хочешь себе, — не поднимая глаз, ответила Лика. — Я не хочу есть, Вань. Спасибо.
— Ладно, — к удивлению Вишнёвой согласился он. — Буду сидеть здесь, пока не захочешь.
— Скоро отец с работы придёт, — глянув на тикающие настенные часы, глухо сказала она.
— Да похуй мне на него, — закатил глаза Кислов, ответив резко — потому что в словах был максимально уверен. — Пусть орёт, пусть хоть всё отделение приводит и угрожает посадить. Если ты скажешь, что хочешь, чтобы я остался с тобой — я останусь, Лик.
— Тебе же на работу... — неуверенно ответила Вишнёва, всё ещё не смотря на парня. Это, её абсолютно глупые мысли и то, что она избегала прямых ответов, выводили Кису из себя с каждой секундой всё больше, но сейчас он как никогда старался держать себя в руках.
— Позвоню и скажу, что не выйду. Это дело двух минут, котёнок. Но я себя сейчас чувствую не пришей к пизде рукав просто, — Киса осторожно, не делая резких движений, накрыл лежащую на столешнице руку девушки своей, мягко сжимая. Он и сам не ожидал, но на следующих словах голос дрогнул: — Хочешь молчать — молчи. Только посмотри на меня один ебучий раз и скажи, что молчать тебе комфортнее со мной. Что со мной хоть немножко легче, и я на шаг не отойду, слышишь?
Киса говорил вообще не об этом мрачном, почти безжизненном утре. Вернее, и о нём тоже — но имел в виду куда больше. Он уже слишком давно не понимает, зачем она то намеренно отстраняется, то сама подпускает так близко — и время для выяснения отношений сейчас совсем неподходящее. Он ощущает себя конченным эгоистом, практически заставляя её ответить однозначно — но не может иначе после ночи, в которой тысячу раз прокрутил в голове всё случившееся за последние два месяца. Сейчас самый неуместный момент, чтобы признаться ей, что он с ума по ней сходит; что не переставал её любить, как бы ни убеждал себя в обратном; что даже представить себе не может, каково снова быть для неё никем после того, как успокаивал её в своих руках и что до сих пор боится, что всё повторится. Ему не нужны признания в любви — по крайней мере, сегодня; но хватит с головой одного взгляда, одного тихого «останься», чтобы понять, что он не просто тот, кто оказался рядом, когда был нужен, а её осознанный выбор.
Но Лика отводит взгляд в сторону окна, наблюдая, как город медленно просыпается.
— Не надо, Вань. Иди домой, — на секунду прикрывает глаза. — Я хочу побыть одна.
У Кисы внутри всё горит от немой злости — не на неё, а на этот блядский мир, который делает его эмоциональную и яркую девочку такой — пустой и выгоревшей. И злость эта — чувство не новое, привычное; но в следующую секунду даже её перекрывает боль, ледяными пальцами сжимающая сердце:
— Спасибо, что пришёл вчера. Прости, что отвлекла от более весёлой компании.
Она ведь не была дурой, и, разумеется, она догадалась. Может всё-таки что-то ляпнул Меленин, а может и правда из-за этих проклятых липучих духов. Может даже просто потому, что насквозь его видела. У Кисы язык прилипает к нёбу, когда она уверенно, но всё ещё мягко убирает свою кисть из-под его ладони.
— Серьёзно? Весёлой компании, Лик? — он ненавидит себя в этот момент, но от её слов внутри будто что-то разбилось. Он не умеет быть один, не справляется с этой раздирающей пустотой, если не заполнять её случайными связями и не заливать крепким алкоголем. Но в каждом не интересующем теле, в каждой бутылке отражалась боль, блядски глубоко засевшая после её ухода. И будь хоть один шанс попробовать иначе — он бы этот шанс не упустил. Одно чёртово слово, одно ебучее подтверждение, что он ей нужен — и все маски были бы сняты.
Но Вишнёва прикрывает глаза, уткнувшись лбом в ладонь и молчит.
— Я не хочу, блять, быть ни в какой компании. Я вообще в душе не ебу, чё делать, — Ване хотелось орать, но он старался — как никогда в жизни, кажется, — говорить спокойно и тихо. — Понимаю только, что правильно, когда я рядом с тобой. Будто так, сука, и должно быть. — в горле встал ком, и голос от него был совсем хриплым — сломанным и сухим, но Киса заставил себя продолжить: — Хочешь, чтобы я ушёл — ладно. Пусть так, если тебе будет легче, если ты правда хочешь побыть одна. Но только скажи — и я буду рядом. Я что угодно сделаю, только не веди себя так, будто мне до лампочки.
Лика снова бесшумно плакала, стирая слёзы со щёк, когда он поднялся со стула и включил чайник. Она испуганно смотрела ему в спину, пока он наливал чай и делал бутерброд из продуктов, что нашёл в холодильнике — и теперь пересечения взглядами избегал тоже. Вишнёва уже не понимала, действительно ли хочет, чтобы он ушёл — но Киса ставит на стол перед ней кружку и тарелку, сразу же выходя в коридор.
— Я не пойду на работу. Не захочешь, чтобы я вернулся — напиши хотя бы, что ты поела и с тобой всё относительно нормально. — Лика собиралась ответить, но входная дверь закрылась — негромко, но звук этот резанул по ушам. Стало так тихо и пусто, что даже часы, казалось, остановились.
Вишнёва наблюдала, как от кружки исходит белёсый пар. Наверное, если бы не раскалывающаяся после водки и истерики голова, в его словах она бы увидела намёки, увидела бы смысл куда более глубокий, чем ей показалось сейчас. Если бы она могла в этот момент хотя бы дословно запомнить, что он сказал, то прокручивая фразы в голове позже, как песню, которую ненавидишь, но всё равно мысленно напеваешь, осмелилась бы задать вопросы. Как минимум один — если не хотел, зачем продолжал давать эти смешанные сигналы и делать вид, что никто никому ничего не должен?
Но в воспалённое сознание въелось только одно слово — правильно. Правильно быть рядом — просто по-человечески, как поступил бы любой когда-то близкий. Что это с характером Кисы не вязалось абсолютно, Вишнёва бы поняла тоже, будь способна сейчас анализировать хоть что-то, кроме одной единственной мысли: метастазы в брюшной полости — это очень редко счёт на месяца. Чаще — лишь на недели.
Чай остыл, когда она сделала глоток — и слёзы снова покатились из глаз, хоть Лика и не заметила, когда они остановились до этого. Откусила хлеб с колбасой — и еда во рту казалась какой-то чужеродной. Лика смотрела на тарелку и думала только о том, что нормальная еда её матери теперь будет вообще недоступна — и горло свело спазмом, а все внутренности будто в комок завязались. Вишнёва встала, быстро выходя с кухни.
Уже сидя в такси в Симферополь — на автобусе было нельзя, чтобы не пересечься с Ритой, — Лика вытащила телефон, чтобы написать Кисе — в его просьбе это сделать действительно звучала чуть ли не мольба, когда он уходил из её квартиры. Но мигнув и так совсем тусклым экраном, сматфон показал логотип марки и отключился. Вчера было не до того, чтобы привычно поставить его на зарядку перед сном — и Лика убрала бесполезный теперь предмет в рюкзак. Может, в больнице у медсестёр будет нужный провод.
Киса ненавидел каждое уведомление, а все приложения словно назло отправляли то обновления, то скидки на роллы в бизнес-ланч, то предложения оформить рассрочку от банка. Телеграм тоже периодически подавал признаки жизни — и сердце при виде голубой иконки каждый раз замирало ненадолго. Но так же быстро начинало и дальше биться размеренно — потому что писала не она. Не злился Кислов только на сообщения Меленина — даже просто текстовые, без голосовых, но откровенно подавленные.
К вечеру Ване на стены хотелось лезть, и что не пошёл на работу он уже жалел — Вишнёва и дальше не пыталась никак с ним связаться или хотя бы просто оповестить, что живая — и это не просто выводило его из себя. Впервые чьё-то игнорирование причиняло ему такую боль. В другой ситуации Кисе было бы плевать на сказанные ему слова — на её желание побыть в одиночестве, её тишину и холодность. Он бы пришёл и просто сидел рядом, хочет она, чтобы он был, или нет.
Только сейчас Киса осознал, что боится. Боится оттолкнуть её своим напором ещё больше, боится испугать своей навязчивостью; своим желанием быть нужным, которое заебало уже даже его самого. Боится потерять её окончательно, хоть и так уже, блять, не имеет. И раньше, когда он так глубоко о своём поведении не думал, ему жилось гораздо проще. Но Ваня полностью осознаёт: откат до заводских настроек ему уже не светит.
Когда Мел предлагает встретиться на базе, Киса с кровати, на которой лежал последние пару часов в ожидании сообщений, встаёт с оттенком отвращения к себе. Встаёт быстро, переодеваясь и сразу же выходя на улицу. По пути не выдерживает и звонит Вишнёвой — даже если она сейчас просто пошлёт его, он хотя бы голос услышит. Хотя бы поймёт, не рыдает ли она без остановки в пустой квартире. Где сейчас её отец Ваня старается не думать — и всё равно сжимает кулаки, мечтая разбить тому лицо за то, что просьбу Лики приехать домой он вчера так легко проигнорировал. Телефон Лики отключен, и парень клянётся сам себе — если до вечера ничего не изменится, он снова придёт к ней домой и не выйдет, пусть она хоть дерётся с ним.
В старом ангаре неловкое напряжение словно висит в воздухе — после вчерашней чуть не начавшейся драки Мел не торопит с подробностями, а Киса понятия не имеет, что ему рассказать, хоть и понимает, что тот за Вишню беспокоится не меньше его самого. Вопрос Егора про её состояние сегодня Кислова вгоняет в настоящий ступор — потому что эту отрешённость в каждом её действии и пустоту в голосе Кисе даже вспоминать страшно, не то что описывать другу. И когда Меленин показывает ему полотно сообщений, написанных в разное время, ни одно из которых Вишней не прочитано, Ваня начинает сильно беспокоиться.
— Давай подождём часов до девяти, бро, — после озвученных опасений предложил Мел, сжимая в руках бутылку пива и нервно отдирая от той этикетку. — Если не ответит хотя бы одному из нас, пойдём к ней.
— А если она до девяти сделает чё-нить с собой, м? — Киса слова почти выплюнул, встав с дивана и меряя шагами зал. На самом деле он только об этом весь день и думал — но убеждал себя, что если сквозь напускное спокойствие и уважение к личным границам даст Вишнёвой хоть намёк на такую его мысль, она с ним вообще больше никогда не заговорит.
— Кис, ну Лика же не идиотка, — Меленин нахмурился и, помолчав, продолжил: — То, что ей тяжело, не значит, что у неё крыша поехала. Если человек хочет побыть один, это не всегда для того, чтобы крутить петлю и смазывать её мылом.
Кислов хмыкнул, пнув на половину сдувшийся футбольный мяч и пытаясь отвлечься мыслями, откуда он тут взялся. Наверное, когда-то принёс Зуев или Хенкин — хоть кого-то из этих двух с их практичной рассудительностью сейчас не хватало. Меленин вещи тоже говорил здравые — но слишком уж высокоморальные, особенно сейчас, когда начал монолог о том, как много думал о смерти в последние сутки. Киса нуждался в разговорах более приземлённых, способных хоть немного его тревогу уменьшить — потому что по ощущениям, паническая атака скоро накроет и его.
Ваня даже не заметил, как Егор перешёл от вечных вопросов к вчерашнему визиту к Анжелке — и слушать стал внимательнее, однако услышанному не поверил:
— Она предложила остаться, фильм посмотреть, все дела. А я... хз, Кис. Просто отдал ей цветы и ушёл.
— Наёбываешь, — усмехнулся Киса.
— Не, — покачал головой Егор. — Правда. Я стою вчера, слушаю, как у неё в тот день настроения не было — типа, мастер по маникюру запись в последний момент отменила, родители хотят в Турцию в июле ехать, а в июле там жара, Анжелка не хочет. И вот, она на мне сорвалась. И она это так серьёзно говорит, а я только от Лики. И в голове будто щёлкнуло, — Меленин смотрел в пол и говорил скорее сам себе. — Какие пластиковые проблемы, игрушечные. Фальшивая грусть, а преподносится как настоящая боль. Но если настоящую видишь, контраст — он... выбивает из колеи. А я будто разучился трезво оценивать, понимаешь? Застрял в этой мишуре. И когда случилось реальное горе, оказалось страшно осознать, каким слепым я был.
— Ебать, ты чё, к моему совету про подорожник всё-таки прислушался? — Киса даже недоумённо остановился, облокотившись на спинку дивана и смотря в упор на друга. Егор поднял на него глаза, видя в лице кудрявого неподдельное удивление, и не смог сдержать смех — истерический, наверное, учитывая, что вещи до этого говорил совсем не весёлые, крутящиеся в голове уже почти сутки. Киса коротко засмеялся тоже, и оба парня впервые не чувствовали давящее напряжение и страх.
И именно в этот момент дверь ангара открылась, и на пороге показалась Вишнёва.
— Привет, — поздоровалась она, на миг в дверях замерев. И Киса, и Егор моментально замолчали, и от тени улыбок на их лицах не осталось и следа. Лика сделала шаг вперёд, закрыв за собой дверь, и первым отошёл Егор:
— Привет. Как ты? Я писал тебе, Киса звонил... — неуверенно заговорил он.
— Телефон разрядился. Я в Симферополь ездила, в больницу. Только вернулась, — ответила девушка, пройдя к дивану и сев на тот. Окинула взглядом стол с пустыми бутылками — Киса тут же отдал ей свою, недавно начатую. Вишня слабо усмехнулась, кивнув в благодарность и делая несколько глотков.
— И чё в больнице? — осторожно спросил Киса, садясь на диван тоже, но на расстоянии от Лики. Та заметила это моментально, но вида старалась не подавать. В сознании пронеслась мысль, что он, наверное, обиделся за её просьбу уйти утром.
— Ничего. Мама в реанимации, в себя не приходила. Меня не пустили. Сидела в коридоре, думала, может хотя бы врача перехвачу. Пыталась найти зарядку для телефона. Не перехватила и не нашла, — выдохнула она. — Когда закончилось время для посещений, меня выгнали. Домой идти не хочу и подумала, что вы можете быть здесь, — Лика кидалась взглядом от одного парня к другому, но оба сидели, глаза опустив.
В здании повисла тишина. Киса не знал, что говорить — потому что утешать умел только без слов, действиями; хотелось притянуть Лику к себе, заставить уткнуться лицом в шею и крепко обнимать, как вчера. Вид её поникших плечей, чёрных кругов под глазами и какой-то застывшей боли в глазах разрывалось сердце. Но он боялся касаться её после её слов утром; она вполне ясно дала понять, что в нём не нуждается. И выводить её из себя, добавлять ещё хоть каплю боли ко всей имеющейся, не планировал тоже.
Мел видел, как Лика держится на расстоянии даже от Кисы — и не понимал, как лучше вести себя сейчас. Если она не хотела подпускать к себе даже человека, которого безумно любит, стоит ли пытаться ему лезть к ней в душу? Это было не соревнование с Кисловым, Егор это понимал; но не переставал чувствовать себя от этого третьим лишним. И если сам Киса сейчас выглядел просто подавленным, то Егор ещё и чувствовал дикую вину за то, что они смеялись, когда она вошла. Извиниться за это было идиотизмом — как и начать оправдываться, рассказывая, что встретились они тут именно из-за неё и что оба сильно за неё переживали.
Но Лика заговорила, словно читая мысли:
— Так и будете молчать? Вы же о чём-то говорили, пока я не пришла. Я помешала? — слова «смеялись» она намеренно избежала, потому что нагнетать ситуацию не собиралась. Лика хотела лишь одного: чтобы её воспринимали живой, а не устраивали похоронную тишину через секунду после её появления.
— Нет, — почти в один голос ответили оба парня, на миг переглянувшись. В голосе подруги не было осуждения или обиды, но обоим было так неловко, словно они делали что-то подлое, так ещё и за её спиной.
— Просто... — начал Мел, замявшись под взглядом зелёных глаз. — Да ничего уже, — неуверенно промямлил парень. Киса нервно хрустел пальцами и молчал.
— Со мной теперь вообще не о чем говорить, да? — усмехнулась краешком губ Вишнёва, оглядев обоих друзей. — Всё теперь будете фильтровать, будто я какая-то психбольная?
— Бля, Лик, — выдохнул Киса, всё ещё не делая никаких попыток к ней прикоснуться. И сердце Лики сжалось в какой-то маленький комочек оттого, насколько два самых близких её человека сейчас вели себя как чужие.
— Мы просто не хотим задеть, вот и всё, — подхватил Егор, видя, что подобрать слова Кисе даётся тяжело.
Лика не планировала ссориться. Идя сюда она даже не думала, что всё повернётся вот так. Но и без этого натянутые как струна нервы после этих слов Мела просто порвались. Вишенка на торте из нуля конкретики, которую она так надеялась получить, когда поехала в Симферополь, дня в больничном коридоре, где на неё даже внимания не обращали, будто она и не человек вовсе, и ужасного вранья Рите в роде «операция прошла без осложнений», чтобы та не винила себя из-за отъезда.
— Уже задели, — стараясь проглотить вставший в горле ком, отозвалась Вишня. Хотелось кричать, но голос был тихий и безэмоциональный: — Именно этого я и боялась. Что вы будете от меня шугаться, как от стеклянной. Чуть что не так — и рассыплюсь.
— Лик, никто не шугается, — произнёс Киса, и в голосе была нотка раздражения — от усталости, от этого напряжения, которое чуть ли не искрилось в воздухе.
— Да, — кивает она, поднимаясь с дивана и ставя бутылку с пивом на стол. — Вы и раньше всегда переставали угорать, когда я появлялась, и складывали лица, будто умираю и я тоже, — она пошла к двери и через пару секунд уже оказалась на улице, негромко той хлопнув.
— Лик, стой, — устало окликнул Киса, поднимаясь следом, но его тут же остановил Егор, прося дать ей время. Ваня в этот момент думает, что дать ей нужно пиздюлей — чтобы поняла, что они хотят как лучше и срывы её терпеть готовы, только пусть она не уходит в себя и не уходит в принципе. По крайней мере, хочет и готов Ваня — но судя по удручённому выражению лица Меленина, мысли у них сходятся.
Вишнёва весь обратный путь до Коктебеля не могла избавиться от мысли, красной бегущей строкой транслируемой перед глазами: для всех близких теперь в комнату сначала будет входить её боль, а потом уже сама она. И видеть все будут лишь её хрупкую оболочку, боясь транслировать любые чувства и мысли, которые на этом тонком стекле могут дать трещину.
Искренность для Лики умерла раньше, чем умрёт её мать; но эта атмосфера похорон из воздуха на время не испариться.
В доверху заполненном мусорном контейнере у подъезда торчат завядшие красные розы — и предшествующие мысли только подтверждают.
Следующие несколько дней уведомления Телеграма для беседы из трёх человек у Вишнёвой отключены.
♫ Три дня дождя — Ненавижу быть собой