X. Отъезд
Коломбо сам назначил свой отъезд на следующий вечер.
Ему было нестерпимо тяжело сообщить об этом Кармелите.
Она вышивала, когда Коломбо вошел к ней в сопровождении Камилла.
Кармелита подняла голову, улыбнулась молодым людям, протянула им руку и вновь взялась за работу.
Воцарилась такая тишина, что, казалось, можно было услышать ровное и чистое дыхание Кармелиты. Молодые люди не в силах были вздохнуть.
Девушка собиралась было спросить, почему они молчат. В это мгновение Коломбо печально проговорил:
— Кармелита! Я уезжаю.
Кармелита встрепенулась и переспросила:
— Уезжаете? — Да.
— Куда же?
— В Бретань.
— Почему? Не дожидаясь каникул?
— Так нужно, Кармелита.
Девушка пристально на него посмотрела.
— Так нужно? — переспросила она.
Коломбо собрался с духом, чтобы выговорить ложь, которую он придумал накануне.
— Таково желание моего отца, — солгал он.
Но бретонец не умел лгать, губы его не слушались, и он пробормотал эти слова едва слышно.
— Вы уезжаете? А я?.. — забывшись, воскликнула девушка.
Коломбан смертельно побледнел; его сердце готово было остановиться.
Зато Камилл почувствовал, что краска бросилась ему в лицо, а сердце бешено заколотилось.
— Вы знаете, Кармелита, — продолжал Коломбо, — что в человеческом языке есть слово, о которое разбиваются все наши желания и надежды, — надо!
Коломбо произнес это столь решительно, что Кармелита опустила голову, будто услышала приговор из уст самой Судьбы.
Но молодые люди увидели, как слезы падают из ее глаз прямо на вышивание.
В душе бретонца происходила страшная борьба, мучительные стадии которой Камилл читал на его лице. Возможно, Коломбо не выдержал бы, упал бы Кармелите в ноги и во всем ей признался, но Камилл положил руку ему на плечо и проговорил:
— Дорогой Коломбо, ради Бога, не уезжай! Эти слова вернули Коломбо мужество.
— Так нужно, — повторил он Камиллу то, что уже сказал Кармелите.
Камилл отлично понимал, что делает. Он знал, какую власть над сердцем друга имеет его голос.
И потому двух слов, которых недостаточно было Кармелите, оказалось для Камилла довольно.
Камилл умолк: он добился своего.
Трое друзей провели вместе унылый вечер.
Только перед разлукой они по-настоящему поняли, что творится в сердце каждого из них.
Коломбо осознал, как глубоко, непреодолимо и безгранично его чувство к Кармелите.
Чтобы вырвать эту любовь из сердца, пришлось бы вырвать сердце из груди.
Но он был уверен в своих силах и не боялся, что когда-нибудь предаст друга. Вот почему он мог лелеять свою любовь, надежно спрятав ее в душе, словно сокровище.
Кармелита тоже понимала, как сильно она привязана к Коломбо.
Но когда в ночной тиши, размечтавшись, она оказывалась лицом к лицу со своей любовью и подумывала о замужестве, которое ее чистому сердцу представлялось следствием всякого увлечения, она себя спрашивала, согласится ли когда-нибудь отец Коломбо — представитель старинного дворянского рода, не лишенный, по-видимому, предрассудков, свойственных людям его круга, — чтобы его сын женился на сироте без состояния и без имени.
Правда, ее отец дослужился до звания капитана и пал на поле боя; но в те времена, о которых мы повествуем, Реставрация провела четкую границу между теми, кто служил Наполеону, и солдатами, преданными Людовику XVIII. Не было бы ничего удивительного даже для Кармелиты, если бы граф де Пангоэль не дал согласия на брак своего сына с дочерью капитана Жерве.
Услышав об отъезде Коломбо, Кармелита решила, что его отец узнал о дружбе трех молодых людей и теперь хочет положить ей конец.
Гордая девушка вспыхнула и ни о чем больше не спросила.
Последние часы, проведенные вместе, были томительны: не раз слова замирали на губах то у того, то у другого из троих друзей, а из глаз падали слезы.
Но и в эти решающие часы ни словом, ни взглядом мужественный бретонец не выдал мучительной страсти, таящейся в его груди.
Подобно юному спартанцу, он с улыбкой наблюдал за тем, как рвут его тело.
Правда, улыбка его была невесела.
Настало время отъезда. Коломбо дружески поцеловал Кармелиту в побледневшие и мокрые от слез щеки и вышел вслед за Камиллом.
Камилл проводил Коломбо до дилижанса.
Там Коломбан отвел друга в сторону и еще раз заставил поклясться, что тот будет относиться к девушке как к будущей супруге, с должной почтительностью.
Потом Камилл вернулся на квартиру на улице Сен-Жак и застал Кармелиту в слезах.
Сердце Кармелиты разрывалось при мысли о том, что она окончательно расстается с прошлой жизнью. Дружеские чувства, которые она питала к Коломбо, родились из преданности и благодарности у изголовья умиравшей матери Кармелиты и служили для девушки как бы переходом от прошлого к будущему; с отъездом Коломбо детство для несчастной сироты кончилось. Ведь Коломбо не сказал, когда вернется. Отныне девушка была одна в целом свете и могла просить дружбу и защиту только у Камилла. Но она испуганно сравнивала легковесного и непутевого креола с серьезным и нежным Коломбо, и ее охватывала томительная грусть, граничившая с отчаянием. Теперь она чувствовала себя одинокой, затерянной в этой бескрайней пустыне, что зовется миром, без любви, без сил, без поддержки.
Вот почему бедняжка заливалась горькими слезами, когда вошел Камилл.
На шум шагов Кармелита подняла голову в надежде, что вернулся Коломбо.
Видя, что креол один, она снова уронила голову на грудь.
Некоторое время Камилл молча стоял на пороге. Он растерялся, видя, что занимал в сердце девушки гораздо меньше места, чем ему казалось.
Он понял, что говорить надо не о себе, а о бретонце.
— Я пришел передать вам от имени Коломбо уверения в искренней дружбе, — сказал он.
— Что же это за дружба, если ее можно по желанию как завязать, так и разорвать? — мрачно заметила Кармелита. — Если бы мне пришлось уехать, разве я не предупредила бы об отъезде своих друзей сразу же, как только приняла такое решение? А приняв такое решение, разве уехала бы я столь стремительно, заставив друзей страдать?
Бедняжка Кармелита! Она забыла или сделала вид, что не помнит, как Коломбан рассказывал ей о письме отца.
Камилл понял, что творится в ее душе и какую выгоду он может извлечь из предполагаемого недовольства графа де Пангоэля. Однако письмо Коломбана могло бы разоблачить Камилла, а креол знал, что прямодушная девушка могла простить все, кроме лжи.
Поэтому он решил не очень отклоняться от истины.
— Поверьте, дорогая Кармелита, что только очень серьезная причина могла заставить Коломбо уехать, — сказал он.
— Что же это за серьезная причина? — спросила Кармелита. — Раз он не пожелал мне открыться, стало быть, в этом есть что-то для меня обидное?
Камилл промолчал.
— Почему он уехал? Говорите! — теряя терпение, продолжала настаивать Кармелита.
— Я не смею, Кармелита.
— Вы должны мне сказать, Камилл, если хотите, чтобы я относилась к Коломбо с прежней искренней и крепкой дружбой. Вам непозволительно пробуждать во мне подозрительность: вы должны оправдать своего друга, раз я его обвиняю.
— Я знаю, все знаю, Кармелита. Но не спрашивайте, почему уехал Коломбан… Ради себя, ради меня, ради всех нас не спрашивайте!..
— Наоборот, я настоятельно требую сказать мне правду, — возразила девушка. — Возможно, он хотел уберечь меня от огорчения, но вы не бойтесь причинить мне боль: что может быть страшнее предательства друга! Итак, во имя нашей дружбы, скажите мне все!
— Вы этого хотите, Кармелита? — спросил Камилл, делая вид, что уступает ее настойчивости.
— Я требую сказать правду!
— Извольте: он уехал…
Камилл умолк, словно язык его не слушался.
— Продолжайте! Продолжайте же!
— Итак, Коломбо уехал потому…
— Почему?
— Потому… — снова в нерешительности замер молодой человек.
— Говорите!
— До чего это трудно, Кармелита!
— Может, то, что вы хотите сказать, неправда?
— Чистейшая правда!
— Тогда смело говорите!
— Коломбо уехал… уехал… потому что я вас люблю! Он правильно делал, притворяясь нерешительным, наш ловкий креол, прежде чем выговорить это «я».
Слишком большой смысл заключался в этом коротком местоимении. Что бы Камиллу сказать: «Коломбо уехал, потому что он любит вас»?! Тогда он не уступил бы в благородстве Коломбану.
И такое доказательство дружбы в отсутствие бретонца вознесло бы его друга на необычайную высоту, разом искупило бы забывчивость себялюбивого креола, которую тот себе позволял со школьных времен по отношению к верному Коломбо.
Если бы Камилл сказал: «Потому что мы с Коломбо вас любим», он тем самым предоставил бы свободу выбора Кармелите.
Кармелита мысленно сопоставила бы любящего бретонца, который уехал, и себялюбивого креола, который остался.
Если мы достаточно ясно показали — не скажем характер, но темперамент Камилла, читатель согласится, что для удовлетворения не только страсти, но ничтожного каприза, креол не отступал ни перед чем, независимо от того, приходилось ему устранять препятствие хитростью или пускать в ход отвагу. Он неуклонно шел к своей цели — напрямик, когда мог, или окольными путями, если иначе достигнуть желаемого было невозможно. Прежде всего им руководили чувственность и потребность в исполнении любого его желания, а вовсе не глубокая испорченность.
Если дурной поступок приводил к прискорбным результатам, Камилл был способен на искреннее раскаяние, которое, правда, было слишком бурным, чтобы длиться долго. Однако, как ни был развращен Камилл, воспоминание о последней жертве друга, которого он только что обнял на прощание, было еще слишком свежо, и Камилл не решился так скоро его предать.
Итак, отвечая на расспросы Кармелиты, Камилл ограничился полуправдой, когда сказал: «Коломбо уехал, потому что я вас люблю».
Когда он отвечал таким образом, он был предателем лишь наполовину.
Коломбо не позволил бы своему другу уехать. А если бы тот уехал без его ведома или вопреки его воле, Коломбо сказал бы так: «Камилл уехал, потому что любит вас. Камилл лучше меня, потому что я не нашел в себе мужества уехать».
Когда Камилл по-своему представил Кармелите причину отъезда Коломбо, девушку это поразило.
Она посмотрела на Камилла так пристально, что он покраснел и опустил глаза.
— Камилл, вы лжете! — воскликнул она. — Не мог Коломбо уехать из-за вас.
Камилл поднял голову.
Это было совсем не то обвинение, которого он боялся.
— Единственно из-за меня! — подтвердил он.
— Какое Коломбо дело до того, что вы, по вашим словам, любите меня? — спросила девушка.
— Он боялся влюбиться, — отвечал креол.
— Милый Коломбо! — прошептала Кармелита. Обернувшись к Камиллу, она прибавила:
— Оставьте меня, друг мой. Я буду плакать и молиться. Камилл взял девушку за руку, почтительно ее поцеловал, и Кармелита почувствовала, как ей на руку упала слеза.
Что заставляло Камилла плакать — благодарность, стыд или угрызения совести?
Кармелита и не задавалась этим вопросом: для нее слеза была слезой — жемчужиной, которую боль отыскивает на дне глубокого океана, именуемого сердцем.
Камилл возвратился к себе и крайне удивился, заметив в своей комнате свет.
Он еще больше изумился, увидев в комнате женщину.
Это была принцесса Ванврская. Ее предупредили об отъезде Коломбо, и она принесла его белье.
Только вот прелестная Шант-Лила — мы помним, что именно так звали принцессу Ванврскую — опоздала на четверть часа.
Она не хотела оставлять белье просто так и решила дождаться Камилла.
Но Камилл вернулся только после того, как Кармелита попросила оставить ее одну, иными словами — около половины одиннадцатого.
Возвращаться одной в Ванвр было слишком поздно!
Камилл предложил принцессе расположиться в комнате Коломбо.
Принцесса заупрямилась было, но Камилл ее заверил, что на двери есть засов, и она согласилась.
Однако существовал в действительности засов или его не было? Закрыли на него дверь или она осталась незапертой? Об этом мы можем только догадываться, судя по первой встрече соблазнительного Камилла и прелестницы Шант-Лила.