"F19"

— Не двигаться, руки за голову!

Сердце в груди бешено стучит, пока Тэхен мутным взглядом оглядывает полицейских с пистолетами в руках. Дула, похожие на маленькие темные бездонные глаза, смотрят в упор, а парень в ответ растягивает губы в широкой улыбке и качает головой. Смеется громко, до боли в животе, пока весь воздух в легких не заканчивается, а хохот не перетекает в хрипящий кашель. Тэхен всегда знал, что ходит по острию ножа, и ему всегда было плевать. Понимал, что не дотянет до сорока, но никогда не думал, что закончит вот так. Гнить в тюрьме всю оставшуюся жизнь, пока какой-нибудь отброс из другой банды не перережет горло за грехи начальства — сомнительная перспектива.

— Руки за голову, я сказал! — кричит мужчина средних лет, кладя палец на курок, а Ким смотрит на него и все так же улыбается.

Тэхен знал все — от начала и до конца, но почему-то все равно отчаянно надеялся на лучшее. Наверное, в этом — вся сущность человека. Иначе Ким давно бы сам наложил на себя руки, лишь бы не продолжать бесцельное существование. Он разглядывает людей в мигающем свете сирен и прикрывает глаза, вспоминая твой образ и ночи, проведенные вместе. Все, что было между вами, с первой и до последней секунды, было неправильно. Катастрофически неправильно. Тэхен виноват во многом, но, если бы прямо сейчас ему дали возможность отмотать время на годы назад и никогда не приближаться к тебе в том чертовом клубе, Ким ни за что бы не поступил иначе.

Это подло, низко и эгоистично — уцепиться за блеклый образ в памяти и тебя, так похожую на ту, что потерял. Но ради чего еще было жить, если не ради того чувства, что возникает глубоко в груди и бабочками разлетается по всему телу? Тэхен смаргивает непрошенные слезы, вспоминая твое лицо, ключицы и ребра, слишком резко выступающие на красивом худом теле; тонкую белоснежную кожу, длинные темные волосы и запах. Этот запах невозможно описать никаким словом, кроме как «родной». Он — лучше самого чистого порошка. Его бы вдохнуть глубоко и неумело, чтобы забился в пазухи и подольше оставался внутри, а после — закатить глаза от удовольствия в самый последний раз.

Видно, не судьба.

Тэхен вспоминает твое тело в его руках, вашу с Юнги холодную квартиру и не жалеет ни о чем. Пожалуй, в этом весь смысл — ни о чем не жалеть в конце. Нет ни чувства вины, ни угрызений совести. Ким благодарен судьбе за каждое мгновение. Ты ненавидела всегда и будешь ненавидеть до конца своих дней, но разве в жизни бывает идеально? Любви Тэхена всегда хватит на двоих.

Парень облизывает пересохшие губы и разглядывает полицейских. Позади него — дверь на склад, до верху забитый наркотиками, и ни одного шанса на спасение. Впрочем, оно и не нужно.

Тэхен чертовски устал от бесконечной гонки за несбыточными надеждами. Ты никогда не полюбишь, не позволишь быть рядом. Что бы ни сделал парень, любой его поступок будет лишь сильнее отдалять от тебя. А не пошло ли тогда все к черту? Тэхен не знает, что там, после смерти, но, кажется, пришло время узнать.

Ким прячет руку в карман, сжимая деньги, отданные Джином. Жаль, что он так и не сможет вернуть долг. Подвел единственного друга.

«Надеюсь, ты сможешь простить».

— Руки за голову, иначе я стреляю! — кричит женщина, и от ее голоса по телу Тэхена пробегает холодок.

Юджин.

Парень ошарашено всматривается в лицо напротив и чувствует, как в носу начинает щипать от непрошенных слез. Перед ним стоит та, о которой думал каждый гребаный день, ни на секунду не забывал. Весь смысл его долбанного существования.

Кан Юджин изменилась. На лице залегли морщинки, некогда пухлые губы сжаты в тонкую линию, а в волосах серебряными прядями рассыпана проседь. Тэхен разглядывает женщину и встречается со взглядом темных глаз. Они смотрят так же, как раньше, и в них парень видит ту самую девушку, что со слезами на глазах отпускала мальчика.

Узнала. Юджин точно узнала. Пистолет в руке дрожит, как бы крепко ни старалась его держать женщина. Она широко распахивает глаза и приоткрывает губы, выдыхая вместе с паром в холодный воздух тихое «Тэхен». Юджин смотрит на взрослого юношу, видит в нем того самого потерянного шестилетнего ребенка и все так же отчаянно хочет помочь. Только теперь уже слишком поздно. Она остановилась тогда, напуганная ответственностью, а теперь может лишь смотреть на последствия собственной нерешительности и с горечью понимать, что все могло бы быть иначе.

Тэхен видит боль в ее глазах и качает головой, одними губами проговаривая «не надо». И в этом «не надо» — слишком много всего. «Не надо жалеть ни о чем». «Не надо грустить». «Не надо винить себя». «Не надо пытаться что-то изменить».

Плечи Юджин вздрагивают от подкатывающих слез, а Тэхен инстинктивно делает шаг вперед, желая обнять и прижать к себе, провести рукой по волосам и вдохнуть запах любимого шампуня — волосы наверняка по-прежнему им пахнут. Это желание — чистый рефлекс, который срабатывает раньше, чем мозг успевает оформить мысль, и Ким не может ничего поделать с собой.

Гравий шуршит под ногами, а в глазах женщины не остается ничего, кроме сплошного ужаса. Ее рот раскрывается в истошном крике, а Тэхен чувствует жжение от десятка пуль, что проходят навылет. Секундная боль окутывает все тело, а потом уступает место темноте и убаюкивающей тишине.

Тепло, уютно и хорошо. Тэхену снова шесть, а Юджин снова нежно обнимает за плечи и щелкает по носу, заявляя, что такому взрослому не пристало расклеиваться. Мальчик кивает в ответ, поднимает взгляд на девушку и говорит наконец то, что так давно хотел сказать:

— Юджин, не оставляй меня.

Легкая улыбка трогает губы девушки, когда она присаживается на колени и смотрит прямо в глаза.

— Не оставлю, малыш, — обещает она. — Больше никогда не оставлю.

----

В ушах гудит. Голова болит и адски кружится, а от сухости во рту нельзя произнести ни слова. С трудом открываешь глаза и обводишь комнату расфокусированным взглядом. Та же мебель, та же кружка с недопитым чаем на старом журнальном столике, но что-то точно изменилось. Ты чувствуешь это кожей. Страх — иррациональный и всеобъемлющий — липкими щупальцами сковывает тело, не давая вздохнуть.

Потираешь виски и снова прикрываешь глаза, пытаясь восстановить в памяти события прошлой ночи. Чай. Хосок. Его объятия, руки по всему телу, а потом вдруг — резкий холод. Чон укутывает в плед и шепчет что-то на ухо, гладит по волосам и усмехается. А дальше — кромешная темнота.

Пытаешься по крупицам собрать воспоминания, но чем больше думаешь, тем быстрее они разбегаются, оставляя после себя лишь странное незнакомое чувство. Оно похоже на смесь страха и отвращения, и только одна единственная мысль бьет набатом: «Юнги. Нужно к Юнги».

Резко садишься на диване, скидывая с себя плед, и часто моргаешь, пытаясь прогнать черные пятна, кружащие перед глазами. Мокрые от пота волосы неприятно липнут к лицу. Ты смахиваешь длинные пряди, заправляешь их за уши и упираешься локтями в колени, пальцами массируя виски. Паника в груди нарастает с каждой секундой, мешая мыслить здраво. Юнги, Юнги, что, черт возьми, с Юнги? Какая-то жизненно-важная деталь продолжает крутиться совсем рядом, но все так же ускользает, стоит тебе постараться ухватиться за нее.

От этой беспомощности хочется кричать и плакать, свернувшись калачиком, как в детстве, вот только это не поможет. Поднимаешься на ноги и едва не падаешь от слабости, окутывающей все тело. Черт. Не здесь, не сейчас. Нельзя расклеиваться и давать слабину.

Делаешь шаг на ватных ногах, а потом еще и еще, отчаянно пытаясь собрать себя в кучу. Нужно на улицу. Нет, на кухню, а оттуда — на балкон, глотнуть воздуха.

Ступаешь осторожно по холодному полу, двигаясь почти на ощупь, и вдруг чувствуешь большим пальцем что-то округлое и продолговатое. Пластик. Шаришь ступней по старому паркету и натыкаешься еще на одну такую же вещицу, а потом еще и еще. По телу будто пустили разряд тока. Не нужно даже опускать взгляд, чтобы понять, что внизу. Ужас накатывает волной, а ты только и можешь отчаянно шептать: «Нет, нет, нет!».

Ноги подкашиваются, и ты падаешь на пол, больно ударяясь коленями. Зрение становится четким, как никогда, а ты готова выколоть себе глаза, лишь бы не видеть комнаты — вашей с Юнги гостиной, — усыпанной использованным шприцами.

Это похоже на ночной кошмар. Парализующий страх растекается по жилам, а ты качаешь головой, тяжело дыша, и сама не замечаешь, как из груди рвется истошный вопль. Не может, эта реальность просто не может быть правдой. Раскидываешь шприцы вокруг себя в стороны, будто все закончится, если прост избавиться от них, а потом поднимаешь голову, стараясь восстановить дыхание, и вдруг видишь растрепанные светлые волосы.

Юнги сидит на полу, прислонившись головой к диванному подлокотнику. Его глаза закрыты, а на синеющих губах играет едва заметная улыбка. Скользишь взглядом по безжизненному лицу и ниже — к рукам с синеющими точками на венах и пальцам, крепко сжимающим шприц с остатками жидкости в нем.

Нет. Нет, черт возьми. С силой бьешь себя по лицу, надеясь очнуться от долбанного сна, но чувствуешь лишь обжигающую боль. Осознание ужасной правды накатывает слишком резко. Ты не готова.

Забываешь, как дышать, моргать, забываешь, черт возьми, даже свое имя, за долю секунду подползая к Юнги. Трясущимися руками хватаешь худые плечи и трясешь их. Голова парня безвольно падает тебе на грудь, а ты цепляешься за последнюю надежду, касаясь пальцами венки на шее. Холодно. Чертовски холодно. Не чувствуешь его горячего дыхания и пульсации под кожей.

— Юнги… — шепчешь рвано, хватая парня за щеки. — Посмотри на меня, Юнги, пожалуйста, посмотри! Я же так люблю тебя!

Срываешься на крик и не чувствуешь, как по щекам бегут горячие слезы. Целуешь парня, хаотично касаясь губами щек, лба и закрытых век. Это не работает. Ничего, черт возьми, не работает.

Хочется кричать, вопить, что есть мочи. До сорванных связок и горящих легких. Хочется, чтобы этот кошмар закончился, и ты снова проснулась с Юнги в одной постели, почувствовала его руки, сжимающие талию, и горячие губы на шее. Вы вместе прошли слишком многое, и не может, все просто не может закончиться вот так.

Может.

Отчаянно прижимаешь к себе холодное тело самого дорогого на свете человека и кричишь, плачешь, задыхаясь от слез. Пальцами зарываешься в его пережженные осветлителем волосы и вдыхаешь их запах — такой родной и любимый. Такой нужный.

Юнги жизненно-необходим, без него тебе не протянуть и суток. Гладишь тонкие руки парня, нежно обводя пальцами синюшные венки, и целуешь их. Покрываешь поцелуями каждый сантиметр тела любимого, роняя слезы на его старую рубашку.

— Я не смогу без тебя, Юнги, — качаешь головой, втягивая ртом воздух. — Точно не смогу.

Устраиваешься рядом и нежно обнимаешь парня за талию, кладя его голову себе на плечо. Так хорошо и спокойно. Поглаживаешь пальцами родное тело и видишь вдруг клочок бумажки, зажатый в руке вместе со шприцем. Аккуратно разжимаешь пальцы и дрожащей рукой выуживаешь смятый обрывок тетрадного листа, где кривым подчерком нацарапаны слова:

«Всегда приходится платить по счетам. Зови меня романтиком, но я привык к красивым концовкам. В его кармане — пара шприцов. Тебе хватит».

Сжимаешь записку и беззвучно киваешь невидимому собеседнику. Засовываешь руку в карман джинсов Юнги и выуживаешь оттуда три полных шприца. Завороженно разглядываешь жидкость в них и снимаешь насадки с игл. Как Ромео и Джульетта. Как Сид и Нэнси. В один день — так красиво.

Это лучший исход и, пожалуй, единственно-правильный. Закрываешь глаза и, не дав себе времени на раздумья, вводишь иглу в вену. А затем еще. И еще одну.

Видишь все с самого начала: вашу первую встречу, первые объятия и поцелуй, ваш первый раз. Слышишь робкое «Т/И, будешь моей девушкой?» и свое тихое «да». Здесь у вашей истории другой конец, и ты, пожалуй, выбираешь этот финал. Тихо вздыхаешь и улыбаешься, представляя вас с Мином на пороге большого красивого дома с парой детей. Мальчик и девочка — все, как вы хотели. Юнги снова улыбается и нежно притягивает к себе, обещая, что всегда будет рядом. И ты веришь, потому что иначе быть просто не может.

— Я люблю тебя, Мин Юнги.

/Конец/