глава 35
Конрад.
Я бы предпочел, чтобы кто‑нибудь выстрелил мне в голову из гвоздемета, чем наблюдать, как они всю ночь обжимаются на диване. Как только они уехали поужинать, я сел в свою машину и поехал в Бостон. Пока я ехал, я думал, что не вернусь обратно. К черту все. Так будет лучше. Полпути я убеждал себя, что так оно и есть, но примерно за час до дома, решил, да пошли они, у меня столько же прав находиться в этом доме, как и у них. Мне еще надо было прочистить водосточные трубы, и я, кажется, видел осиное гнездо в водостоке. У меня было еще много работы. Я не мог просто не вернуться.
Около полуночи я сидел за кухонным столом и ел хлопья, когда вошел мой отец. На нем все еще был рабочий костюм. Если честно, я даже не знал, что он дома.
Он не был удивлен, когда увидел меня.
- Кон, могу я с тобой поговорить кое о чем? - спросил он.
- Да.
Он сел напротив меня с бокалом бурбона. В тусклом кухонном освещении мой отец выглядел старым. У него стали редеть волосы на макушке, и он очень сильно похудел. Когда он успел так постареть? В моей голове ему все еще было тридцать семь.
- Как думаешь, что мне стоит сделать в сложившейся ситуации с Джереми? - Он прокашлялся. - Я хотел сказать, он действительно настроен серьезно?
- Думаю, да.
- Лорел очень расстроена. Она испробовала все, но дети все равно не слушают. Белли сбежала из дома, и теперь они даже не разговаривают друг с другом. Ты знаешь, какой Лорел может быть.
Это было для меня новостью. Я не знал, что они не разговаривают.
Отец сделал глоток вина.
- Как думаешь, могу я что‑нибудь сделать? Как‑нибудь положить конец этому?
Впервые я был действительно солидарен с отцом. Даже несмотря на мои чувства к Белли, я считал, что выходить замуж в девятнадцать было глупо. В чем смысл? Что они пытались доказать?
- Ты можешь перестать давать Джеру деньги, - предложил я и сразу же почувствовал себя моральным уродом. - Но даже если ты это сделаешь, у него все равно будут деньги, которые ему оставила мама.
- Главная проблема заключается в доверии.
- Он настроен очень решительно. Так что он сделает это в любом случае. - Я замялся и затем добавил: - Кроме того, если ты выкинешь что‑нибудь в этом роде, он никогда тебя не простит.
Отец встал и налил себе еще немного вина. Он отпил из бокала, прежде чем сказать:
- Я не хочу потерять его так же, как потерял тебя.
Я не знал что сказать. Мы сидели в тишине, и когда я наконец открыл рот, чтобы сказать, что он не терял меня, он встал.
- Спокойной ночи, сын, - горько вздохнул он, опустошив бокал.
- Спокойной ночи, отец.
Я смотрел, как он поднимается по лестнице, каждый его шаг был тяжелее предыдущего, словно он был Атлантом, держащим на своих плечах небесный свод. Ему никогда раньше не приходилось сталкиваться с такими вещами. Ему раньше не приходилось быть отцом в этом смысле слова. Мама всегда была рядом, чтобы позаботиться о таких проблемах. Теперь, когда ее не стало, у нас остался только он, но его было недостаточно.
Я всегда был любимчиком. Для отца я был Иаковом, а Джереми - Исавом. Я никогда не задавался вопросами по этому поводу. Я всегда думал, что дело в том, что я был старшим, что я родился первым. Я просто принял это, Джер тоже. Но чем старше мы становились, тем отчетливее я понимал, что все совсем не так. Дело было в том, что он видел себя во мне. Для отца я был его отражением. Он думал, что мы очень похожи. Джер же был копией мамы. Поэтому я был тем, в кого отец вкладывал всю свою энергию, тем, на кого он возлагал свои надежды. Футбол, школа, все остальное. Я изо всех сил старался оправдать его ожидания, чтобы быть как он.
Впервые я осознал, что мой отец не идеален, когда он забыл о мамином дне рождения. Он весь день играл в гольф с друзьями и вернулся поздно. Мы с Джером испекли торт и купили букет цветов и открытку. Мы накрыли стол в гостиной. Когда папа вернулся, я почувствовал от него запах пива, когда он меня обнимал. Он сказал:
- Вот черт, я совсем забыл. Впишете мое имя в открытку, ладно?
Это был мой первый год в старшей школе. Знаю, поздновато я осознал, что твой отец никакой не герой. Это был первый раз, когда я разочаровался в отце. И после этого причин для разочарования я находил все больше и больше.
Всю гордость, всю любовь к нему я обернул в ненависть. А потом я стал ненавидеть себя - человека, которого он вылепил своими руками. Потому что я тоже видел, как был похож на него. Это пугало меня. Я не хотел быть человеком, который изменяет своей жене. Я не хотел быть человеком, для которого работа была важнее семьи, который оставляет мизерные чаевые в ресторане, который не удосужился запомнить имя своей домработницы.
С того момента я начал уничтожать изображение себя, которое мой отец держал в своей голове. Я забросил наши утренние пробежки, перестал ездить с ним на рыбалки, играть в гольф, который мне и не нравился никогда. Я забросил и любимый футбол. Отец приходил на все мои игры, записывал их на видео, чтобы мы потом посмотрели записи вместе и разобрали мои ошибки. Каждую статью обо мне он вырезал из газеты, вставлял в рамку и вешал в своем кабинете.
Я бросил все это назло отцу. Я забрал все, что заставляло его мной гордиться.
Прошло много времени, прежде чем я осознал кое‑что. Это я возвел своего отца на пьедестал. Я, а не он. И потом разозлился на него за то, что он не оказался таким идеальным. Что он оказался обычным человеком.
В Казенс я вернулся в понедельник утром.