Глава 1
Он лёг на койку, облокотился, закрыл глаза.
Под веками — не сон. Кровь. Плитка. Мыльный пар. Голос 333-го, срывающийся на хрип.
Но он не дрогнул.
Потому что не дрожат те, у кого внутри давно зима.
«Я не человек.
Я — просто тело, которое сегодня выжило.
Если завтра оно умрёт — оно не заплачет.
Оно снова улыбнётся.
С вилкой в руке.»
Танос пошевелил пальцами. Кожа на костяшках была разбита, ноготь на среднем пальце — почти сорван.
Он засмеялся — беззвучно, одним выдохом.
«Тело выжило.
А душа — где-то отстала. Вон там, в туалете.
Может, на крюке висит.
Как плащ на гвозде.»
Под спиной заскрипела койка. Где-то в углу застонал кто-то из раненых.
Воздух был густой, как прокисший бульон — мутный, пересоленный, с привкусом гари.
Он приподнялся, взял вилку.
С силой надавил зубцами в подушечку большого пальца.
Кровь пошла.
Он поднёс палец к губам, лизнул — будто проверяя вино.
— Тёплая. Живая, — прошептал он. — Not bad.
Он лежал. В крови. Стук сердца отдавался в зубах.
Комната дышала с ним в унисон — хрипло, глухо, как через разбитое лёгкое.
Он поднял руку.
Крест — тяжёлый, фальшивый, словно отлитый из дешёвого золота, чужой и холодный.
Он носил его на цепочке. Блестящий, грубый.
Внутри — спасение. Или конец. Или и то, и другое.
Нажал ногтем — щёлк.
Крест распахнулся, как склеп.
Там лежали таблетки.
Одна чёрная. Три красных. Две белые. И одна — его. Синяя, овальная.
С ней Танос снова становился собой.
Он взял её языком. Провёл по дёснам. Проглотил. Без воды.
«Спасибо тебе, святой крест.
Ты — моя церковь, мой алтарь, моя мать.
И моё зеркало.
В нём я хотя бы не отражаюсь.»
Он лежал молча. Минуту. Или вечность.
А потом — началось.
Шум в ушах стал мелодией. Боль — пульсом.
Мир рассыпался на фрагменты: койка, потолок, вилка, пятка, муха, щека, смех, кровать, крест.
«Где Гю?.. Нам Гю?.. А, да...
Сдох, наверное. Или валяется где-то, как мясо в пакете.
Брат мой, junkie-bro, правая рука Tanos team...
А был ли он? А был ли я?..
Не важно. Важно, что я остался.
Никого не осталось. Ни друзей. Ни врагов.
Теперь я — один. Но не слепой.»
Он сел. Спина скрипнула, как гнилой шкаф.
Комната была тише кладбища.
Он посмотрел в угол.
Она. Чжун-хи. Игрок 222.
Сидела, вжавшись в стену, будто пыталась стать частью бетона. Лицо — как вырезанное из мела. Бледное, острое, не мигающее.
А живот — натянутый, словно ствол с предохранителем, готовый сорваться.
И тут — озарение.
Не божественное. Химическое. С холодом подлости.
«Её никто не трогает.
Даже эти твари, что жрали друг друга в игре на выбывание.
Даже те, кто вскрывали себе вены на верёвочном этапе.
Даже они — обходят её.
Потому что внутри у неё — человек.
И это их ломает.
А я могу это использовать.»
Он встал. Подошёл. Тихо.
Сел рядом. Слишком близко.
— Слушай сюда, señorita. Я скажу только раз.
Ты у меня на поводке. Невидимом, понялá?
Она не двинулась. Только сжала руки на животе.
— Ты будешь идти за мной.
Сидеть рядом.
Если кто тронет — я их в землю.
Но ты — молчишь.
Не споришь.
Не вздыхаешь.
Не пилишь.
Молчание.
Он наклонился ближе. Его дыхание пахло таблетками и кровью.
— Это не сделка. Это благословение, понялá?
Welcome to Tanos team. Только без фокусов.
Она не ответила сразу. Внутри сработал инстинкт.
Как в лесу, когда зверь подходит ближе — и ты замираешь.
Она боялась. Не по-женски. По-человечески.
Потому что он не был человеком.
Он был чем-то иным. Необъяснимым. Опасным.
— Ладно, — сказала она тихо.
Он выпрямился.
Улыбнулся. Широко. Спокойно. Без намёка на доброту.
— Умница. Ты уже мне нравишься.
Утро пришло, как приходят плохие вести — тихо, бледно и с привкусом старого металла.
Лампы на потолке жужжали то ли от усталости, то ли от равнодушия. Воздух стоял — вязкий, липкий, будто в нём застряли вчерашние страхи.
Завтрак — насмешка. Половинка яйца, и то с налётом скорлупы. Ложка серого риса, прилипшего к миске, как последняя мысль к умирающему.
Люди жевали молча. И не еду — безнадёжность.
В эту мёртвую тишину вкатился жёлтый автомат, его круглое брюхо переливалось синими и красными шарами. Как будто кто-то хотел устроить праздник. Только праздник был — похоронным.
Голос сверху — плоский, мёртвый, как вырезанный из картона:
— Сегодняшняя игра требует распределения.
Подходите по одному.
Жребий — окончателен.
Танос сидел.
Смотрел.
Скучно. Как на дешёвом спектакле, где актёры забыли, кто они.
Кто-то тянул шарики. Кто-то сжимал их, как будто пытался выжать из них ответ. Кто-то просто уставился в пол, будто там могла открыться дверь наружу.
Он дождался. Встал неторопливо, будто идёт не на бойню, а за кофе.
Подошёл к автомату. Засунул руку.
Шарик выкатился сам. Красный.
Он подбросил его в ладони. Улыбнулся — не весело, а зубами.
«Красный. Конечно.
Цвет любви и смерти.
Но у меня — только вторая опция.»
Он развернулся. Пошёл на место.
И почувствовал взгляд.
Она.
Чжун-хи. Игрок 222.
Сидела, будто затаилась на краю. В её пальцах — синий шар, неподвижный, как лёд.
Губы побелели, глаза стекли.
Тело — натянутое, как перетянутая струна.
«Боится.
Меня.
И правильно делает.
Но не всё, что боится — умирает.»
Красных оставили.
Синих — увели. Вглубь коридоров.
Как скот, которому дали шанс — не выбраться, а побегать перед мясником.
Каждому вручили ключ.
Чёрный. Тяжёлый. С вырезом — треугольник, круг, квадрат.
Три фигуры. Три двери.
Одна — к выходу.
Но ни одной — для одиночек.
Уходили поодиночке, парами, тройками.
Чжун-хи — одна.
Никто её не позвал.
Никто.
«Слабое звено.
Но неприкасаемая.
Гремучая.
Таких боятся, но не держат рядом.
И это — мой шанс.»
Когда она проходила мимо, он не встал, не посмотрел. Просто бросил — низко, лениво, как будто говорил не ей, а пустоте рядом:
— Не дёргайся.
Она замерла.
— Что?..
Голос — ржавый, как нож, забытый под дождём.
— Я прослежу.
— Ты...
— Просто не мешай. — Он поднял на неё глаза. И усмехнулся. —
Ты мне пока нужна.
Она кивнула. Не как человек. Как что-то, к чему привязали нитку — и дёрнули.
И пошла.
Тряслась не за себя. За живот. За то, что внутри.
Шла — и знала:
Теперь на неё охотится не толпа.
А один.
Тот, кто называет это — благословением.
Коридоры пахли штукатуркой, потом и чужими следами.
Когда двери захлопнулись — тишина ударила, как приклад по уху.
Чжун-хи застыла.
Все уже разбежались: кто-то по лестнице, кто-то в трубы, кто-то просто наугад — вглубь.
Она — нет.
Ноги будто вросли в пол. Сердце билось где-то в животе.
Три минуты.
Им дали три минуты на прятки.
И она — не знала, куда идти.
«Куда прячутся те, кого никто не ищет?..»
Синий шар — в кулаке.
Ключ — в кармане. Тяжёлый, как пуля, как камень, как судьба.
Форма — треугольник.
«Один. Один треугольник.
А нужно — три.
Три разных.
А я — одна.»
Где-то за углом щёлкнул замок. Кто-то уже спасается. Уже с командой.
Она — снова одна.
Растерянность встала в горле комом. Как тошнота, что не выходит.
Живот напрягся — ребёнок шевельнулся.
Не в знак жизни. В знак тревоги. Он чувствовал.
Шаг. Второй.
Ноги — ватные. Как в теле, которое тебе не принадлежит.
Мир шёл вперёд.
А она — плелась следом, как за похоронной процессией.
Открыла одну дверь — пусто.
Вторая — длинная узкая комната.
В конце — дверь с замком.
На панели — прорезь. Треугольник.
«Может... это она?..»
Пальцы дрожали.
Ключ — не шёл.
Попробовала ещё раз.
Нет. Не тот. Или не там. Или не сейчас.
И всё, что держала внутри, — лопнуло.
Она опустилась прямо у двери.
Сползла по стене.
Руки — на живот. Лоб — в колени.
Дыхание — короткое, рваное, как будто воздух сдулся из мира.
Слёзы не шли.
Всё было сухо. Как в теле, где уже поздно плакать.
Только судороги. Только пульс. Только мысль:
«Всё. Всё. Всё. Всё...»
Коридоры молчали.
Время не шло. Оно таяло.
Вдалеке кричали.
Не разобрать — от боли или от страха.
Может, кто-то уже мёртв.
Может — она следующая.
Скрип двери.
Тихий. Как вдох. Как змея по кафелю.
Она не подняла головы.
Шаг.
Второй.
Тень.
Он вошёл, как дым. Без звука. Без запаха. Только холод.
Танос.
Остановился рядом. Смотрел сверху.
— Жива?
Она молчала.
Он присел. Не к ней — к полу.
Осмотрел замок. Взял ключ. Повернул. Вставил.
Бесполезно.
— Не эта. Дверь не твоя.
Сиди тут. Я найду твою.
Она подняла взгляд.
Впервые в её глазах не было страха. Только... срыв.
«Он пришёл.
Он... всё-таки пришёл.
Как бы ни было ужасно — он пришёл.»
— Я думала... ты...
Он посмотрел на неё устало. Не злобно. Не мягко. Просто как на фрагмент игры.
— Не думай. Тебе это ни к чему.
Он достал что-то из кармана — ещё один ключ. Другая форма.
— Нужно ещё два.
Ты же не думала, что я тебя просто так найду?
Он усмехнулся. Ненадолго. Как кивок смерти.
— Я же говорил: не дёргайся. Я прослежу.
Дверь скрипнула — как ставень на ветру. И снова — тишина.
Чжун-хи осталась одна.
И страх, который на мгновение ушёл вместе с Таносом, вернулся.
Сел рядом. Положил руку ей на грудь.
Сердце — под ладонью. Мокрое. Испуганное.
«Один шаг — и всё.
Один шаг — и кто угодно...»
Она привстала. Прислушалась.
Тишина текла по полу, как вода — густая, слепая, липкая.
Секунды вытягивались, как сырой ремень.
Она попыталась встать — не смогла.
Руки скользнули по стене. Ладони — липкие от пота.
Звук.
Шаги.
Не те.
Не его.
Лёгкие. Быстрые.
Нерешительные, но наглые.
Она напряглась.
Дверь скрипнула.
В проёме — силуэт.
Тоньше. Ниже. Чужой.
Игрок. Красный.
Он вошёл, как пьяный, что изо всех сил старается выглядеть трезвым.
На лице — самодовольная усмешка.
В руке — нож.
— О, мамаша...
Голос — тягучий, вязкий, как прогорклое масло.
— Смотри-ка, одна. И никуда не спряталась... Сегодня явно мой день.
Чжун-хи отпрянула.
Спиной к стене. Руки — на живот.
Губы дрожат. Глазами — молитва. Без слов.
Он сделал шаг.
Улыбался, как дерьмо, уверенное, что стало золотом.
— Не бойся. Быстро будет.
Я не из тех, кто любит растягивать.
Нож поднялся.
Дверь снова открылась.
Щелчок. Скрип. Тень.
Танос.
Стоял. Молчал.
Смотрел не на нож. Не на Красного.
На неё.
На то, как она прижалась к стене.
На дрожащие руки.
На взгляд — будто в последний раз.
Что-то в нём щёлкнуло.
Тихо. Но необратимо.
«Не трогай её.
Ты, мразь, не тронешь её.
Не ты.
Никто.»
Он не сказал этого.
Он просто пошёл.
Двигался, как волна — без слов, без пафоса.
Красный обернулся. Улыбка растаяла.
— Эй, слышь, ты чё...
Удар.
Прямо в горло — кулаком.
В висок — локтём.
Нож упал. Тот закричал.
Танос не остановился.
Бил.
Руками. Ногами. Коленом.
Кровь — на стену.
Кровь — на пол.
Кровь — ей на щёку.
Она не кричала.
Просто сидела. Смотрела. Не моргала.
Мир застыл.
Она — застыла.
Он закончил.
Обернулся.
Весь в крови.
На губе — капля.
Грудь — ходит, как кузнечный мех.
Их взгляды встретились.
В её — ужас.
В его — срыв.
Между ними — вопрос, на который у обоих не было ответа.
«Что это было?
Почему я встал?
Почему разозлился?
Я же сказал: она — просто щит.
Я же знал: это игра.
Так почему сейчас — всё горит?..»
Он смотрел.
И она смотрела.
Они не понимали.
Но знали одно:
Если бы он опоздал хоть на секунду — всё было бы иначе.
Если бы тот сказал ещё хоть слово — Танос убивал бы медленно.
Он бросил тело в угол. Как мешок.
Сухо. Без церемоний.
Хруст костей. Влажный шлепок.
Голова ударилась об стену и осталась лежать, глядя в потолок. Навсегда.
Танос вытер руки о штанины.
Кровь размазалась, как тушь на чужих ресницах.
Он повернулся.
Чжун-хи не двигалась.
Сидела у стены.
Руки — на живот. Лицо — в слезах.
Глаза — пустые, направленные в никуда.
Грудь поднималась мелко, часто, будто в ней бьётся пойманный воробей.
Он смотрел на неё. Долго.
Как на камень. Или на вопрос, у которого нет ответа.
— Пошли, — сказал он.
Молчание.
Даже не моргнула.
Губы дрожали. Слёзы текли — не от боли и не от жалости. Просто потому что.
Тело трясло. Она не могла встать.
Он склонил голову, как собака, услышавшая нечто странное.
Фыркнул. Пожал плечами.
Подошёл. Присел на корточки.
— Окей, señorita, — сказал он тоном, в котором не было ни заботы, ни угрозы. Только пустота. —
No problem.
Он оглядел комнату.
На стенах — брызги.
На полу — отпечатки.
Место напоминало не укрытие, а сцену.
Он выдохнул.
— Не хочешь идти — не пойдём.
Устроим приватный номер.
Танос и малышка.
Tanos team edition.
Он посмотрел ей в глаза. Спокойно. Холодно.
Как смотрят те, кто больше ничего не требует.
— Не переживай.
Твой baby теперь тоже с нами.
Tanos junior.
Хочешь — я ему имя выберу?
Он усмехнулся. Тихо.
Будто на репетиции.
Голос — глухой, ломкий, как ржавчина на стекле.
— Любой, кто войдёт сюда, умрёт.
Любой.
Promise.
Он опустился рядом.
Прислонился к стене.
Сел. Достал нож. Начал вертеть в пальцах.
Медленно. Как зубочистку. Без усилия.
— Всё нормально.
Just relax.
Мы ещё повеселимся, chica.
Она не ответила.
Плакала.
Смотрела в пол.
Но в глазах уже не было только страха.
Была пустота. Та, что приходит, когда конец — ближе, чем надежда.
Он сидел рядом.
А в комнате пахло кровью, металлом и ржавым равнодушием.
Он молчал.
Сидел у стены.
Нож — в пальцах. Крутил его, как бы между делом.
Будто не кровь этим лезвием лилась десять минут назад, а яблоки чистились.
Становилось тише.
Пульс — уже не бил барабаном, а тикал ленивым метрономом.
Таблетка входила в фазу уюта.
Мир — расплывался.
И снова собирался.
И снова плыл.
Он посмотрел на неё.
Она всё ещё сидела.
Глаза — красные, но теперь смотрела на него.
Не сквозь. Не в никуда.
Дышала. Глубоко. Тяжело.
Живая.
И это уже казалось странным.
Он мотнул головой — будто скидывая лишние мысли.
И вдруг спросил:
— Слушай, а чего ты сюда пришла?
Она промолчала.
Он пожал плечами:
— Я вот, скажем, должен был двум фонарным столбам и одному банкомату.
Ну и ещё себе.
А ты?
Она молчала.
Губы чуть дрогнули.
Он продолжил. Уже медленнее, вдавливая слова, будто пробуя их вкус:
— Как ты вообще тут оказалась, а?..
Что это, блядь, за семейный стартап был?..
"Вырастим ребёнка в аду, зато без ипотеки."
Твоя матка — его инвестор, да?
Он улыбнулся — криво, устало, почти тепло,
как мог бы улыбнуться чёрт, который на секунду подумал, что он человек.
Она хрипло втянула воздух.
Нос заложен. Горло — в пепле.
Но что-то, что-то в этой идиотской реплике — щёлкнуло.
И она — впервые — хмыкнула.
Даже не смех. Просто воздух из носа.
Но он был живой.
Танос поднял брови.
— Серьёзно? Ты засмеялась?
Не, ну тогда всё. Теперь ты официально в Tanos team.
Ты, я и твой future baby.
Финалисты года. Герои без медалей.
Vamos, chica.
Она вытерла нос рукавом.
Посмотрела на него.
— Он...
Он меня обманул.
Голос — тихий. Как будто сорван. Но настоящий.
— Сказал, что всё решит. А сам — убежал.
Я осталась с долгами. И животом. И дверями без замков.
Танос посмотрел на неё.
Наклонил голову.
Хмыкнул.
— Принцесса...
Надо просто нормальных менов выбирать.
А не тех, кто сперва в тебя сажает, а потом — в бега.
Молчание повисло между ними.
На секунду — почти живое.
Как если бы комната дышала с ними.
Не враждебно. Просто — наблюдала.
И тут — звук.
Сначала глухой. Как из трубы.
Потом — отчётливее.
Сирена. Протяжная. Знакомая.
— Раунд завершён.
Синие, покиньте укрытия.
Красные, отложите оружие.
Голос был, как и всегда, — безучастный.
Как будто это объявляли не людям, а мебельному складу.
Он поднялся.
— Ну что, señora...
Живы.
Он подал ей руку.
Без нажима. Без насмешки.
Просто — руку.
Она посмотрела.
Долго.
И взяла.
Комната с кроватями встретила их запахом железа, потом и старого матраса.
Игроков стало меньше.
Гораздо меньше.
Кто-то не вернулся.
Кто-то вернулся — не тем.
Их стало слышно.
Как будто сама тишина отражалась от пустых коек.
Кто-то лежал, уткнувшись в стену.
Кто-то — сидел на полу.
Кто-то смотрел в одну точку, будто в трещине бетона прятался ответ.
Когда вошли Танос и Чжун-хи — тишина натянулась.
Острее. Жёстче.
На неё смотрели.
Все.
Не в упор — скользко, краем глаза.
Смотрели — и сразу отворачивались.
222-я.
Жива.
Беременная. После красной игры.
После ножей. После ключей. После трёх замков и одной жизни.
Стояла, будто прошла сквозь стену — и осталась.
Не в теле. В тишине.
И рядом — он.
230-й.
Весь в чужом. Кровь, сажа, возможно — грех.
Лицо — хищное, пустое.
Как будто сжёг себя изнутри и теперь освещает других.
Они не говорили.
Не держались за руки.
Не улыбались.
Но было видно: они — вдвоём.
И это пугало.
Больше, чем автомат.
Больше, чем охранник.
Больше, чем вилки и сирены.
Пугало, потому что было непонятно.
Пугало, потому что жило.
Даже те, кто ещё недавно сочувствовал ей.
Даже те, кто, может быть, молился, чтобы она выжила —
теперь смотрели иначе.
Словно жалость вдруг обожглась.
Никто не говорил.
Не было слов.
Был только воздух, в котором лежал день —
как дохлая рыба.
Кто-то лёг.
Кто-то уснул с открытыми глазами.
Кто-то — просто застыл.
И стало ясно:
Слова больше ничего не спасут.
Сны больше не приходят.
Боль — затихла.
День закончился.
А ночь — не начиналась.
Комната дышала.
Медленно. Устало.
Как после бури.
Сердце 222-й всё ещё билось.
И Танос всё ещё сидел.
Положив крест на грудь.
Словно это был его якорь.
Или бомба с таймером.
Она заснула почти сразу.
Будто в ней не осталось сил даже на страх.
Устала не от игры.
От выживания.
Уснула не как человек.
Как выключившийся механизм.
Он смотрел на неё.
Долго.
Не как на щит.
И не как на женщину.
Скорее — как на вопрос, который не хочется решать.
Думал, что спать не будет.
Но ночь брала своё.
И таблетка заканчивала своё шествие.
Он ещё долго сидел.
Неподвижный. Немигающий.
А потом — лёг.
Не к ней. Рядом.
На расстоянии.
Но в пределах слышимости её дыхания.
И закрыл глаза.