Сентиментальная | Киса

Кислов стоял у открытого окна, лениво наблюдая за рыжей кошкой, которая отчаянно пыталась вскарабкаться по стволу дерева, чтобы протиснуться в распахнутую створку. Её попытки были такими неуклюжими и трогательными, что он даже усмехнулся, выпуская струйку дыма в небо. Сигарета в его пальцах медленно тлела, осыпаясь пеплом после каждой глубокой затяжки. Другая рука нервно сжимала телефон — на дисплее уже остались влажные следы от вспотевшей ладони.

Сегодня День города. Сегодня они идут туда вместе — официально, как пара. Эта мысль заставляла сердце биться быстрее, и он никак не мог понять: это страх или что-то другое? Он привык быть, привык ни перед кем не отчитываться, привык, что девушки — это не больше, чем на ночь. А тут... тут всё было иначе. И это «иначе» пугало его до чёртиков, но одновременно наполняло чем-то тёплым и незнакомым. Но он ни с кем такого не испытывал, а значит, сделал правильное решение.

Иван разблокировал экран, пальцы сами нашли нужный контакт. Гудок. Второй.

— Да, Вань? — её голос в трубке прозвучал так, будто она ждала этого звонка каждую секунду. В нём было то самое ожидание, от которого у него внутри всё переворачивалось.

— Сань, через час выходим. Давай собирайся быстрее, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — твёрдо и немного грубовато. Но выходило плохо.

— Хорошо, ты зайдёшь?

Он усмехнулся, закатывая глаза.
— Нет, блин. Дойду сначала до центра и буду ждать, пока ты придёшь.

В трубке повисла короткая пауза, и он почти физически ощутил, как она мысленно бьёт себя по лбу.

— Тогда мне придётся позвать на помощь Хенкина! — вдруг выдала она, и в её голосе зазвенела знакомая, дерзкая нотка. Она так умела.

Кислов замер. Сигарета дрогнула в пальцах.
— В таком случае ему самому помощь понадобится, — процедил он в трубку, стараясь сохранить насмешливый тон. Но внутри что-то неприятно кольнуло — та самая ревность, от которой он, кажется, никогда не избавится.

Девушка рассмеялась — звонко, искренне, и этот смех мгновенно смыл весь неприятный осадок. Ее смех, казалось, заставляет простить неудачную любую шутку.

— Что мама сказала? — спросила она, откашлявшись, и в её голосе появились серьёзные нотки. Девушка переживала за отношения ее парня с мамой.

— Всё гуд, — он пожал плечами, хотя она этого не видела. — Она знает. И... рада за меня.

— Я рада, что всё прошло нормально, — выдохнула она с таким облегчением, будто с плеч свалился груз. — Ладно, Вань, я побежала собираться. Буду ждать тебя!

— Юбку покороче надень! — выкрикнул он на прощание, и, не дожидаясь ответа, сбросил вызов. Кислов все таки, даже в образе романтика, шутит как Кислов.

Он откинулся головой назад, упираясь затылком в деревянную обшивку окна. Глаза его сияли, а на губах застыла глупая, почти детская улыбка. Кошка наконец-то вскарабкалась на подоконник, уставилась на него с подозрением и возмущенно мяукнула, будто осуждая за этот неуместный сентиментальный вид.

— Иди ты, — буркнул он, но даже кошка не могла испортить ему настроение.

Он влюблён. По-настоящему. Впервые в жизни. И это чувство было одновременно самым прекрасным и самым страшным, что когда-либо с ним случалось.

***

Она поправила сережки в последний раз — четкий щелчок замка прозвучал как факт — « Образ готов » . В зеркале отражалась девушка, в которую она сама влюбилась бы, будь она парнем. Легкий макияж, будто невзначай подчеркнутый хайлайтер, от которого все лицо переливалось мелкими блестками. Волосы, завитые в крупные локоны, спадали на плечи мягкой волной. Кроп-топ с тонкими завязками едва прикрывал полоску живота, а теннисная юбка — именно такая, как он просил, чуть выше колена — оголяла ноги.

Она успела сделать всего один пшик любимых духов, как резкий звук домофона разрезал воздух. Сердце подпрыгнуло. Она быстро, почти бегом, метнулась к двери, но у самого порога заставила себя замедлиться. Нельзя показывать, что ждала так, что каждая минута без него тянулась резиной.

— Кто пришел? — с притворной насмешкой пропела она, прильнув к глазку. Его фигура, искаженная выпуклым стеклом, выглядела комично — широкие плечи, узкие бедра, куртка, в которой он был неразлучен, и этот взгляд, даже сквозь линзу прожигающий. Она чуть не рассмеялась вслух.

— Автоматова, открывай давай, не беси, — донеслось глухое, но такое родное рычание из-за двери. Похоже, он и правда готов был скрести эту дверь, как нетерпеливый кот.

Она с грохотом распахнула дверь и замерла в проеме, чуть откинув голову, и скрестив руки на груди. Девушка приняла самую выигрышную позу.

Кислов замер. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прошелся по ней — от блестящих сережек до тонких щиколоток. На юбке задержался чуть дольше, чем на остальном, и в уголках его губ дернулась та самая, фирменная улыбка.

— Симпатично, — протянул он, слегка оскалив зубы, и подмигнул. В этом «симпатично» было столько всего, что не передать словами — и одобрение, и флирт, и гордость, что такая девушка ждет именно его.

— Спасибо, — она смущенно отвела взгляд, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец. Черт, как же он на нее действует.

— Выходим? — спросил он, протягивая руку.

— Ну, пошли, — выдохнула она.

Она быстро натянула босоножки, кое-как застегнув пряжки дрожащими пальцами, и, уже вылетая на лестничную клетку, на прощание крикнула в приоткрытую дверь:

— Пап, я ушла с бараном на День города!

Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая мир уютное, маленькой квартиры от сырого подъезда. Саша повернулась, чтобы идти к лифту, но не успела сделать и шага.

Сильные руки перехватили ее за талию и с силой прижали к холодной стене. Она даже ахнуть не успела — его губы уже нашли ее в жадном, нетерпеливом поцелуе. Пахло от него табаком, мятной жвачкой и тем особенным, только его запахом, от которого у нее подкашивались Ноги. Его пальцы сжались на ее талии, оголяя полоску кожи под топом, вызывая мурашки по всему телу.

Она ответила ему с той же страстью, запуская руки в его непослушные кудри, притягивая ближе, настолько близко, насколько это вообще возможно. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая звуки города, доносящиеся из приоткрытого окна на лестнице. В этом поцелуе было все — и  ссоры, и примирение, и тот самый страх потерять друг друга, и безумная радость, что они наконец-то вместе. По-настоящему. Официально. Не таясь.

Когда ему пришлось оторваться, чтобы перевести дыхание, он уперся лбом в ее лоб, тяжело дыша. Его глаза, сейчас темные и расширенные, смотрели на нее так, будто видели впервые.

— Сань, — выдохнул он хрипло. — Ты меня угробишь когда-нибудь.

— Зато красиво угроблю, — прошептала она в ответ, касаясь губами его щеки. Улыбка слегка коснулась ее губ.

Он усмехнулся, отстраняясь, но руку не отпустил — переплел свои пальцы с ее и повел к лестнице.

Она сжала его пальцы в ответ и пошла следом. Вниз по лестнице, мимо обшарпанных стен, мимо той самой надписи

С+К
Прости

которую он оставил когда-то. Теперь это была не просто надпись.

— Идем, а то на твой День города опоздаем. — Старался поторопить ее Кислов.

— Наш, — поправила она, сжимая его ладонь.

— Что?

— День города — наш, — повторила она, заглядывая ему в глаза.

Он ничего не ответил, только улыбнулся — той самой настоящей улыбкой, без масок и цинизма, которую она так любила.

И они вышли в город, где их уже ждал вечер, полный огней, музыки и первого настоящего счастья. Какого-никакого, но их.

***

Город плавился под майским солнцем. Центральные улицы перекрыли, и теперь они напоминали пестрый муравейник — люди лились сплошным потоком, обтекая лотки с мороженым и палатки с хендмейдом. Воздух дрожал от жары и гула — где-то в парке уже столпился народ. Пахло перегретым асфальтом, сладкой ватой и шаурмой. Девчонки в ярких платьях щурились от солнца, парни тащили их на плечах, чтобы было виднее сцену. Воздушные шары то и дело улетали в небо, провожаемые детским ревом. Они шли сквозь эту толпу, сжимая руки так, будто боялись потеряться. Солнце слепило глаза, было безумно душно, но улыбки не сходили с лиц. Это был их первый общий праздник. Самый обычный. Самый лучший.

Они подошли почти одновременно — Саша сжимала ладонь Кислова так крепко, будто боялась, что его унесёт ветром или, что ещё хуже, он сорвётся и устроит сцену. Впереди, у входа в парк, где уже гремела музыка и кружились первые карусели, стоял Боря. Один. В руках дымилась сигарета, взгляд блуждал по толпе, пока не наткнулся на них.

На секунду его лицо осветилось привычной улыбкой — он увидел друзей. Но стоило глазам опуститься ниже, на их переплетённые пальцы, как улыбка погасла, будто кто-то щёлкнул выключателем. Искорки в глазах исчезли, сменившись чем-то тяжёлым, что он тут же попытался спрятать за маской спокойствия.

Он сделал шаг вперёд и протянул руку Кислову. Не для того, чтобы показать дружелюбие — просто так было правильно. Они всё ещё были друзьями, даже если внутри у него сейчас всё разрывалось на части.

— Здарова, — голос Кислова прозвучал напряжённо, с хрипотцой. Его челюсть заметно сжалась.

— Привет, — ответил Хенкин, и его ладонь сжала руку Ивана чуть крепче, чем следовало бы. Дольше, чем нужно. Короткая борьба, скрытая за обычным рукопожатием. Кислов ответил тем же.

Саша затаила дыхание. Воздух между ними наэлектризовался до предела.

Когда очередь дошла до неё, Боря шагнул ближе, раскрывая руки для привычного объятия. Но вместо того чтобы шагнуть в них, Саша выставила ладонь вперёд, останавливая его на полпути. Короткое, но чёткое рукопожатие. Барьер. Стена, которую она возвела между ними в одну секунду.

— Привет, Борь, — сказала она ровно, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни вызова, ни вины — только спокойная уверенность. Она сделала выбор, и он был не в его сторону.

Хенкин замер. Его рука легко коснулась ее нежной кожи. Рукопожатия было короткое, быстрое. Он кивнул, пряча взгляд, но уголки губ дрогнули — не в улыбке, в попытке сдержать то, что рвалось наружу.

Кислов, стоящий чуть позади, не смог сдержать короткой, одобрительной усмешки. В этом жесте Саши было всё: она не просто сказала, она показала. Ему. Им обоим. Теперь она была занята. И эти границы больше никто не имел права переступать.

Тишина повисла между ними троими, тяжёлая и липкая, как этот июньский воздух. Где-то рядом взорвался смех детей, заиграла уличная музыка, но для них троих мир сузился до этого неловкого треугольника.

— Ну что... — Боря первым нарушил молчание, сунув руки в карманы и отведя взгляд в сторону, где кружились огни колеса обозрения. — Гулять так гулять.

Он развернулся и пошёл вперёд, не оборачиваясь. За ним, по-прежнему держась за руки, двинулись Саша и Кислов. Впереди был вечер, полный огней и музыки, но между ними троими теперь всегда будет эта недосказанность. Эта стена. Этот выбор.

***

Они свернули в самую глубь парка, туда, где огни праздника терялись в густой листве старых тополей. Здесь было тише, только издалека доносились отголоски музыки и смеха. Пахло прелой листвой и сыростью. И прямо посередине этой полутьмы, на разложенных картонках, сидел Мел. Один. Рядом валялась пара бутылок и чей-то забытый плед.

— Че, чувак, грибы собираешь? — хмыкнул Кислов, подходя ближе. Его голос звучал расслабленно, даже весело — день располагал.

Егор вздрогнул и резко поднялся с картонов, будто его застали за чем-то постыдным.
— Здарова, — выдохнул он, узнав друзей. — Вы как меня нашли?

Он по очереди обменялся рукопожатиями с подошедшими. Сначала с Кисловым, потом с Борей, который держался чуть поодаль. Когда очередь дошла до Саши, Мел замер на секунду, переводя взгляд с неё на Кислова и обратно. Их сцепленные пальцы не оставляли сомнений.

— Оу, — только и сказал он, но в этом «оу» читалось всё: удивление, понимание, лёгкая зависть. — Поздравляю, что ли, — он протянул руку Саше, но та, в отличие от недавнего эпизода с Борей, спокойно пожала её.

— Спасибо, Мел, — улыбнулась она. Коротко, но искренне.

Кислов довольно прищурился, чувствуя, как от этой сцены внутри разливается приятное тепло. Она своя. Она с ним. И все это могут увидеть.

— По запаху, — ответил он на предыдущий вопрос Мела, понижая голос до заговорщического шёпота. — Бухнуть хочешь?

— Можно, — пожал плечами Егор, но как-то без энтузиазма. Он явно был не в духе. Конечно, он же только недавно разбирался с родителями и директором на счет его разговора с Анжелой на всю школу.

— Давайте только в глубь срулим, сегодня патрулей жопой жуй. — сказал Боря. — Там, за кустами, есть нормальное место.

Всей компанией они отошли вглубь, туда, где деревья росли особенно густо, почти смыкаясь кронами над головой и создавая естественный шатёр из ветвей и листвы.

Кислов уже достал из кармана привычный пакетик и кинул взгляд на Автоматову. Они друг друга поняли. Всё было как обычно — привычный ритуал, ставший неотъемлемой частью их общей истории.

Мел смотрел по сторона и резко замер. Сквозь ветки он увидел очертания машины.

— Рубят, тут тачка ментовская стоит!— быстро выдал Егор, подтолкнув Кислова. Тот же на рефлексе засунул руки в карманы и начал оборачиваться по сторонам, мгновенно переключаясь в режим повышенной настороженности. Автоматова заметно напряглась, инстинктивно придвигаясь ближе к нему.

— Так это же батина тачка. — сказал Боря, всматриваясь в очертания машины.

— Он че, сука, следит что ли за нами? — вспылил Кислов, и в его голосе прорезались знакомые агрессивные нотки.

— Да кому ты нужен, Кислый. — ответил Боря, продолжая смотреть в машину, но в его голосе уже проскальзывало недоумение.

Ментовская машина отца Бори стояла в самом тёмном углу парка, почти у забора. Но не это было странным. Странным было то, что машина мерно покачивалась на амортизаторах, создавая ритмичные колебания, которые невозможно было спутать ни с чем другим.

Кислов присмотрелся. Покачивания были ритмичными, слишком уж характерными, и на его лице начала расползаться понимающая ухмылка.

— Там по-моему потрахушки. — шепнул Кислов с улыбкой, и в его глазах зажглись озорные огоньки.

Все переглянулись, и в их глазах загорелось непонимание. Один лишь Иван сейчас выбирал что сделать. Оторваться по-полной? Подкрасться и заорать? Идея была дурацкой, но слишком соблазнительной, слишком манящей в своей абсурдности.

— Да, да! Точняк! — выдохнул Кислов, начиная бежать к машине. — А папаня то твой зря времени не теряет! Да? День города! Всем, сука, нужен отдых! Да? — продолжал Кислов с улыбкой, предвкушая, как они сейчас напугают любовников и посмеются от души.

Они рванули к машине, почти не скрываясь, подгоняемые азартом и дурашливым настроением. Боря, увидев отцовскую машину и поняв, что происходит, побелел и прибавил скорости, оказавшись первым. Он добежал, заглянул в окно — и резко отшатнулся, отвернувшись. Его плечи напряглись, он замер, взгляд был пуст, а лицо превратилось в застывшую маску.

Кислов подлетел следом, всё ещё ухмыляясь во весь рот. Он сунул лицо к стеклу, готовый разразиться диким, заливистым смехом, чтобы потом всю ночь подкалывать Борю...

И застыл.

Внутри, на заднем сиденье, в полумраке салона, он увидел двоих. Мужчина — Константин Анатольевич, отец Бори, лежал на женщине. Светлые волосы, знакомый профиль, рука, поправляющая прядь за ухом — жест, который он видел тысячи раз.

Его мать.

Мир схлопнулся в одну точку. Звуки праздника исчезли, будто кто-то выключил звук. Воздух стал вязким, как смола, и в груди что-то оборвалось с такой силой, что на мгновение показалось — сердце перестало биться. Кислов стоял, еле дыша, вцепившись в это стекло глазами. Он не мог ни отвести взгляд, ни пошевелиться. В голове было пусто — ни одной мысли, только глухой, нарастающий гул, похожий на звук падающей воды.

Это не она.
Это не может быть она.
Ошибка.
Я ошибся.

Но он не ошибся. Она подняла голову, встретилась с ним глазами через стекло, и в её взгляде мелькнуло то, чего он никогда раньше не мог понять в ней — страх. И стыд. Настоящий, животный стыд, который не спрятать, не замаскировать, не объяснить.

Кислов сделал шаг назад. Его лицо, за секунду до этого полное предвкушения дурацкой шутки, превратилось в каменную маску. Только желваки бешено заходили под кожей да побелели костяшки сжатых кулаков.

Он смотрел, как его мать, его чистая, правильная, любимая мать, торопливо запахивает халат и поправляет светлые волосы. И в этом взгляде, которым они обменялись, было столько боли, что хватило бы на двоих. На троих. На всех.

И в его душе что-то оборвалось.

Не просто порвалось — рухнуло, провалилось в бездонную чёрную яму, из которой не было возврата. То чувство, которое он носил в себе с самого детства, единственное чистое и незыблемое, во что он верил, когда всё остальное рушилось, — сейчас разлеталось на осколки. Образ матери, той самой, что будила его по утрам, что встречала с ночных гулянок с неизменным «Ванюша, ты где был?», что гладила по голове, когда он плакал в семь лет, разыскивая отца, — этот образ плавился, стекал грязной краской по стеклу этой проклятой машины.

_______________________
Выпускаю главу, после долгого перерыва)
Напоминаю про тгк — Centplaylist
( помимо песен, там еще выходит информация и  мини спойлеры о главах )