#40.
Зима в городе затянулась. Сугробы обросли сажей, солнце почти не показывалось. Школа работала, как обычно. Учителя объясняли материал, дети смеялись в коридорах, звонки звенели по расписанию.
Но для них всё давно перестало быть обычным.
Мел больше не собирал встречи. Он стал избегать людей. Ни с кем не говорил. Появлялся — и исчезал. Иногда его можно было заметить вечером за школой — стоящего в одиночестве, как будто ждал кого-то, кого уже никогда не будет.
Однажды Боря подслушал, как он тихо сказал себе в пустом коридоре:
— Я думал, контроль — это сила. А оказалось — это страх.
Боря молчал. Он стал курить чаще. Избегал разговоров. Почти не смотрел в глаза. Даже на Мела — смотрел, как на человека, которого не знает. Или больше не хочет знать.
Кислов держался особняком. Иногда он смотрел на Вику в школе, но никогда не подходил. Не знал — нужно ли.
Он вспоминал, как держал дуло у своего лба. И не жалел.
Но что-то в нём надломилось.
Он начал писать — строчки, короткие фразы, как будто пытался выговорить то, что внутри не давало дышать. Никто не читал. Он не хотел, чтобы читали.
А Вика...
Она просто жила.
Каждое утро — как испытание. Каждый вечер — как награда за то, что снова выжила.
Она не простила.
Но и не ненавидела.
Она стала тише, взрослее. Никто больше не слышал её громкого смеха.
Иногда она заходила в ту самую бухту. Стояла там одна.
Долго.
Ветер бил в лицо, снег цеплялся за волосы, и ей казалось, будто всё ещё можно переписать.
Но нельзя.
Они не стали врагами.
Но и друзьями — уже не были.
Они остались связаны одной болью. Одной весной, которая так и не закончилась.
И каждый из них знал:
Иногда выстрел — не звук.
А тишина, которая остаётся после.
—————Конец—————