Selbstopfermänner: под крылом божественного ветра

Я хочу запомнить, как смята постель,
Как ты одеваешься там, в темноте,
Как уходишь призраком, молча, не прощаясь.
Дописали мы свой роман про любовь.
Не хватает лишь пары слов,
Посиди со мной, поговори со мной.

Я хочу запомнить, как падает снег,
Медленнее обычного падает снег,
Как душа по комнате бродит обнажённой.
Скоро зазвучит эхо нового дня,
Начинай его без меня,
Не буди меня, освободи меня!

Я буду такою, как ты не хотел,
Сделаю с другими, что ты не сумел,
Я порву последние нити между нами.
Мокрые глаза заслоняя рукой,
Я прошу тебя, бывший мой,
Посиди со мной, поговори со мной.

Спектакль окончен — гаснет свет,
И многоточий больше нет,
Останови музыку, спектакль окончен,
Happy end.

Спектакль окончен
(с) Полина Гагарина

Она опустила босые ноги на пол и, зажмурившись, запустила руки в волосы. Хотелось тряхнуть головой и оказаться дома, в своей квартирке, в своей постельке.— Куда ты? — спросил... Она поняла, что... забыла... То ли Джейсон, то ли Джексон... Неважно. Сзади чиркнула зажигалка. Парень закурил. Она с отвращением сморщилась. Хорошо, что он не видит ее лица.— Домой.— Рано еще. Он, смакуя, выпустил дым в потолок. К горлу подкатил ком тошноты. Как же мерзко и противно. От себя самой.— По-моему, достаточно поздно. — Дорогуша, у нас вся ночь впереди, — потянулся он к ней. Накрыл ее руку своей. Она брезгливо дернулась, словно вляпалась во что-то. Поднялась, посмотрела на него насмешливо.— Я получила, что хотела. Теперь мне пора домой. Тебе вызвать такси?Молодой человек удивленно изогнул бровь. Пару часов назад ей это безумно нравилось. Сейчас раздражало. Всё было не то. Не то тело. Не тот запах. Не те движения. Не те поцелуи. Всё не то. Он даже бровь изгибал не так.— На хер я тогда номер снимал на всю ночь? — раздосадовано буркнул парень.Она пожала плечами, застегивая лифчик:— Пойди потребуй деньги обратно. Скажешь, что матрас — полное дерьмо.— На хер ты со мной тогда поперлась?Майка, юбка, туфли, куртка. Сумка. Обернулась у дверей:— Я была не слишком трезва, а ты напоминал моего бывшего. Сейчас я протрезвела и поняла, что ты ни черта на него не похож. Извини, что обманула твои ожидания. И... эм... Scheiße, wie Sie? .. Дорогой, не вздумай мне звонить. Секс не повод для знакомства. Пока-пока.Коридор был таким же обшарпанным, как и сам маленький номер, со скрипучей кроватью и продавленным матрасом. Острый запах сырости и какой-то дряни. От этого тошнило еще больше. Практически выворачивало. Она прибавила шагу, стараясь как можно быстрее покинуть эту зловонную клоаку. Это был всего лишь секс. Простой, незамысловатый, одноразовый секс. Спуститься по узкой темной лестнице на первый этаж, не переломав ноги. Надо вызвать такси......Она увидела его на мероприятии в честь открытия какого-то очередного бутика. Молодой, красивый. Скорее всего, перспективный. «Он подает большие надежды», — шептала ей в ухо Ведьма Дженис, плотоядно облизывая взглядом прекрасное тело. Она тоже тянулась к нему взглядом. Отводила его, и тут же возвращалась. Глаза хотели его видеть. Дыхание сбивалось. Губы становились влажными. Такой знакомый, такой близкий, такой желанный. Так похожий на Него. Похожий до дрожи в коленях, до слез в глазах, до болезненного покалывания в груди. Мальчик раскрутился даже быстрее, чем она рассчитывала: пара долгих взглядов, игривых улыбок — и он уже готов на всё, везет ее в мотель, обещает луну, звезды и еще три кило удовольствия. Ей ничего не надо. Только тело. Тело, так похожее на Его. Полчаса удовольствия быть с Ним, принадлежать Ему, отдаваться Ему. Главное, не открывать глаза. Она открыла. И все испортила...Район был стремный. Но это даже хорошо. Адреналин — это то, что сейчас ей нужно. Она всегда снимала боль адреналином. Каблуки весело стучали по разбитому асфальту. Глаза улавливали малейшее движение. Уши ловили все звуки. Нервы натянуты до предела. Здесь много черных. Она — в короткой юбке и на шпильках — очень лакомый кусок для местных обитателей. Ей бы добраться без приключений до Хьюстон-стрит, а там и до Манхеттена рукой подать, там она уже будет в безопасности. Только бы местная гопота не тронула...Она прилетела в Нью-Йорк около девяти часов вечера, вымотанная донельзя. Дети орали всю дорогу, отчего она испытывала страстное желание выйти в ближайшее окно. Надо было лететь с пересадками, тогда было бы не так тяжело, хоть и дольше. В тот момент она боролась с искушением забыть детей где-нибудь на лавке, лишь бы уже не слышать их дружного воя. Да, она совершенно отвратная мать. Она ненавидит, когда дети орут. Она не ловит кайфа от общения с ними, а сюсюканья вообще за гранью ее понимания. Более того, разбалованная няней, которая вполне заменяла близнецам бабушку, она с ужасом смотрела в будущее. Надо было лететь с пересадками. Тогда бы она могла с полдороги вернуться домой. К Нему. А так... ее заперли в маленькой нанотехнологичной фигне, перекинули через океан и велели жить. Без Него. Одной. С бесконечной болью в груди.
— Моя курочка! — распахнул мужчина объятия. — Хороша! Ох, как же ты хороша! Ты продала душу Дьяволу в обмен на вечную молодость?
Она с удовольствием прижалась к нему, уткнувшись носом в грудь. Он ловко пробежал руками по тонкому телу. Обнял крепко-крепко. Поцеловал. Она позволяла себя тискать. Лишь бы он не смотрел в ее глаза.
— Я очень рад тебя видеть, моя курочка, — потрепал по голове и отстранил. Сел на корточки перед двумя мальчиками в коляске. — Потрясающе, — фыркнул, рассматривая близнецов. — Ксерокс отца. Две странички точнейших копий, четко под копирку. Привет, мужики! — потряс их ручки. — Добро пожаловать в Америку! Кто из них кто?
— Сашка в синих штанах, Данька — в желтой кепке.
— Сашка и Данька.
Дети запыхтели. Губы капризно изогнулись. Тот, которого назвали Сашкой, выдернул ручку и махнул другой, намереваясь треснуть незнакомца по голове.
— Саша! Нельзя! Родриго, ради всего святого! — взмолилась она.
— Избавить тебя от этих горлопанов? — рассмеялся он. — Петушок, петушок, золотой гребешок, масляна головушка, шелкова бородушка, что ты рано встаешь, громко песни поешь, мамке спать не даешь? Маш, а они у тебя по-русски понимают? А то, может, испортила ты пацанов-то?
Она недовольно закатила глаза и шумно выдохнула.
Он поднялся, посмотрел на нее сверху вниз и доверительно прошептал:
— Ты все правильно сделала.
Она растянула губы в улыбке.
— Не знаю... Я уже столько всего передумала...
Он рассмеялся.
— Дааа, пожалуй, думать — это всё, что ты умеешь! Поехали, что мы тут посреди аэропорта стоим? — Он толкнул вперед коляску. — Пару дней у меня перекантуешься, в понедельник квартиру посмотришь, обживешься и можешь выходить на работу в любой день.
— Мне еще няню надо найти.
— Найдешь, с этим здесь проблем нет. Работать будешь подо мной. Мне нужен толковый человек, который смог бы готовить качественные репортажи. Дам тебе пару операторов, ассистентов, помогу сам, натаскаю, научу, объясню. Все тексты, которые будешь делать, первое время будут идти через меня. У нас на CNN есть свой свод правил, что говорить, что не говорить, а что говорить определенным образом. Я тебе выдам этот талмуд, муть редкая, но такова политика компании. График свободный, чтобы ксерокопии про маму не забывали. Спрашивать буду строго. Что еще тебе интересно? Зарплата хорошая, не думаю, что ты расстроишься. Компания может оплачивать тебе квартиру, но я бы посоветовал взять деньгами и снять нормальную хату.
— У меня акцент, я не могу в эфир выходить.
— Думаешь, у нас некому тебя озвучить? — рассмеялся. — Мне нужен твой ум, талант и обаяние, а не писклявый голос с корявым произношением. Ты же у нас мастер без мыла во все дыры влезать. Вот я и даю тебе шанс заняться любимым делом. Я б тебя на командировки кинул — как прежде, помнишь? Но у тебя же дети. Так, закидывай свой детский сад в машину. Кресло, извини, у меня только одно. Второго будешь на руках держать. И это... Маш... Не мое дело, конечно, но закрась свой гребешок. Причесон классный, но от гребешка на хи-хи пробирает. — Он взмахнул руками и закудахтал, смешно подпрыгивая. Она не сдержалась, рассмеялась.


Так... Неделя до, неделя после. Интересно, а неделю надо считать с первого дня или с последнего? Если с последнего дня, то все хорошо. У меня был очень сильный стресс, переезд, смена часовых поясов, климата и бла-бла-бла, поэтом то, что их нет, — нормально.
— Меня не устраивает, как вы работаете. Фил, вот ты, например, делал репортаж о том, как губернатор устроил день здоровья в доме престарелых... Что я получил на выходе? Как наш чудесный губернатор ходит в шапочке и красит забор? Что за халтура, я тебя спрашиваю? Когда ты будешь думать головой?
А если считать с первого дня, то... Десятый. Овуляция обычно происходит на середине цикла... Окей, надо хотя бы примерно вспомнить, когда они были в предыдущий раз. Черт, что же я не записываю?! Отойди от календаря, болван!
— Еще раз повторяю вам, тупицы! В любой истории должен быть заложен конфликт. Для тех, кто первый раз слышит эти слова, поясняю: конфликт — это завязка, кульминация, развязка. Следовательно, то, какой молодец наш губернатор, мы показываем в первой части репортажа. Фил, а теперь ответь мне, где остальной репортаж? Кому нужны твои розовые сопли, идиот? Почему ты не перевернул картинку?
Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать один. Окей. Тридцать один в предыдущий раз. А в этот раз какой промежуток... Да отойди же ты от календаря! Задолбал там топтаться!
— Надо было пойти к специалистам и узнать об устройстве дома престарелых, собрать их мнение. Поговорить об адаптации и о роли семьи для пожилых людей. Расспросить у психолога про психологические проблемы. Тебя не учили этому в твоем гребаном колледже?
А в этот раз промежуток двадцать шесть. Если они так скачут, то, может, зря я дергаюсь? Надо подождать пару дней. Может быть даже неделю. Все симптомы налицо — грудь набухла и болит, живот очень тянет, у меня сильный ПМС, меня все бесят, постоянно хочется секса. Просто безумно хочется секса. Я готова отдаться любому под ближайшим кустом. Нет, надо подождать до конца недели. У меня тупейшая акклиматизация и сильный адаптационный стресс...
— Когда потом у них возникают психологические проблемы или проблемы со здоровьем, эти специалисты могут помочь решить их. Более того, уход за стариком на дому стоит дешевле, чем пребывание в доме престарелых, то есть тут мы видим существенную экономию бюджета. В результате мы получаем историю о том, как наш губернатор со своими сомнительными акциями устраивает себе пиар и тратит деньги налогоплательщиков вместо того, чтобы заняться решением проблемы изнутри.
Он не мог поступить со мной так подло! Я от Билла не залетала за тринадцать лет ни разу, хотя мы частенько забывали про контрацепцию. И лишь тогда, когда я собралась от него сваливать, он, словно издеваясь, подарил мне детей! На память.
— Но есть и третий вариант! Мы можем увести эту историю в социальную сферу и предложить этот выход — что делать со стариками?
Я не могла залететь от Тома! Сколько раз он кончил в меня? Два или три? Десятый день с начала цикла. Не выходит. Не мог он мне ребенка заделать на этом сроке. Физически не мог. Не дотягиваем мы до середины цикла. Если бы на пару дней позже, то вполне возможно, а на десятый — нет, вообще без перспектив. Я потому и не дергалась особо, что не мог он. Нет-нет, точно не мог. Я от Билла не залетела много лет, а от этого — раз! — и как в сказке, с первой попытки? Ха, не бывает так. Это просто акклиматизация и стресс.
— Мэри, ты со мной не согласна? Хочешь добавить что-то?
Она вздрогнула и посмотрела на доску с замысловатой схемой чего-то там.
— Окей, давай мы выслушаем твои предложения. Прошу.
Она закусила кончик ручки, словно размышляя, на самом деле судорожно соображая, о чем вообще шла речь.
— Мне кажется, что в этой схеме не хватает динамики, глубинного смысла.
— Который ты, судя по выражению твоего лица, сейчас активно искала? — рассмеялся он.
Коллеги тоже заулыбались.
— Господа, а теперь пойдите и порвите меня своим креативом. Ни в чем себе не отказывайте! Не сдерживайте себя! Я хочу видеть динамику и глубинный смысл! Маша, останься, мне надо с тобой поговорить.
Народ покинул переговорную. Родриго стер с доски свои каракули и сел во главу стола.
— Что происходит? — спросил по-русски. — Я перед кем распинаюсь? Думаешь, мне это надо? Я все это знаю. Я для таких, как ты, снова и снова объясняю азы. О чем ты думаешь на совещании?
Она опустила голову. Потом осторожно покосилась на него:
— Кажется, я залетела.
Родриго поперхнулся.
— А что, в стране с самым лучшим порно презервативы выдают только актерам этого самого порно?
— Перестань, мне и так хреново!
Он нервно дернул плечами.
— Я на тебя иногда смотрю и думаю: «Блядь, ну откуда такой пиздец взялся?» А вместо этого говорю: «Дарлинг, ты не перестаешь меня удивлять» — в глупой надежде, что этот раз точно будет последним. Но нет! Ты снова на коне! Скажи, а если бы их было трое или четверо, ты бы каждому по ребенку родила? Родила царица в ночь одному сына, второму дочь! Так что ли?
— Я вообще не уверена, что залетела. У меня был стресс и вообще...
— То есть ты, самка гоблина, собралась рожать? — взревел он. — Ты собралась рожать, заведомо зная уже на первом месяце, что у ребёнка не будет отца, что денег у тебя тоже негусто, ребёнок станет лишней обузой и жить вам всем в голоде и холоде? С какой целью ты собралась рожать? Чтобы потом давить всем на жалость?
— Я еще ничего не решила, — рыкнула она.
— А тут и решать нечего! У тебя контракт! У тебя работа! И вообще! Я тебя как лучшего специалиста рекомендовал! И что? Как ты с пузом будешь работать? Как ты трех детей будешь тащить одна? Не дай бог родится еще пара близнецов! Ну, черт с ним, я понимаю, ты дала слабину и переспала с ним, но рожать от него детей! Ты вообще в своем уме?! Ты от одного пару родила! Он тебе хоть центом помог? Он хоть чем-нибудь тебе помог? А если от другого родишь пару? Окей, хорошо, черт с ним, если бы хоть мужики были друзьями, а так... Маша, они же братья, близнецы! Это же инцест натуральный! Инцест в чистом виде! Твои младшие дети будут приходиться одновременно сводными и двоюродными старшим! Ты вообще в своем уме? — Он заводился всё больше и больше. Он уже не сидел, а метался по переговорной, нависая над ней, стучал кулаками по столу, швырял ручки.
— Это ты сейчас со мной разговариваешь таким страшным голосом? — спокойно спросила она, внимательно наблюдая за его перемещениями.
— Даю тебе три дня на решение этой проблемы. Даже слышать ничего не хочу! Не сделаешь аборт — выгоню вон. Из компании, из страны, отовсюду выгоню! Ты меня знаешь.
— Не дави на меня.
— Я всё сказал. Еще и «черную метку» тебе в личном деле поставлю, ни в одну страну никогда не въедешь. Ты меня хорошо слышишь? Аборт. И это не обсуждается.


—Ты меня хорошо слышишь? Аборт. Я всё сказал. И это не обсуждается!
— Ты сошел с ума? У меня двадцать вторая неделя! У меня дети в животе шевелятся! Они живые! Они же уже люди! Ты хочешь убить живых людей внутри меня? А обо мне ты подумал? Ты подумал, какой вред это нанесет моему организму?
— А мне плевать! Мне не нужны эти дети! Я не хочу их! Я не хочу детей от потаскухи!
— Потаскуха тут только одна! Ты каждый день видишь ее в зеркале!
— Ты мне не навяжешь их!
— Да пошел ты!
— Сама пошла!
Он смотрел на нее с ненавистью. С жаркой, жгучей, зашкаливающей ненавистью. Она ощущала его злобу каждым волоском на теле и чувствовала себя совершенно беспомощной перед этим потоком зла. Нельзя показывать ему слабость. Нельзя бояться нападающей собаки. Нельзя отводить взгляда. Нельзя отступать. Слезы сами потекли из глаз. Заметив это, он скривился, как будто оскалился, и ушел. Сначала из гостиной. Потом из дома. А она мысленно убеждала себя, что надо вычеркнуть его из своей жизни. Живот очень болел. Низ сильно тянуло. Она легла на диван, поджала ноги, обхватила живот и тоненько заскулила, обливаясь слезами.
— Папа нас любит... Просто у него это... к... к-кризис...И когда он пройдет, папа снова будет с нами... Если мы с вами, к... к-конечно, доживем до этого с... с-ветлого дня. Родриго... забери меня от-сюдааа... За-щи-тиииии...


— А сейчас мы с вами задуем свечку и загадаем желание! Вооот, смотрите, какой у нас красивый торт! Сашенька, подожди, не трогай это. На свечку надо дуть, а не хватать ее руками. Итак, какое бы желание нам загадать? — она тоскливо обвела взглядом кухню-столовую новой квартиры, в которую они въехали только вчера.
— Вжжжж, — возил новой машинкой по столу Даня.
— «Вжжж» мы купим не раньше, чем через год, и то если меня не выгонят с работы. А для этого нам нужны рейтинги. Не будет рейтингов — не будет работы — не будет «вжжж». Дядя Родя очень на меня рассчитывает в этом плане. Но как-то глупо загадывать это желание на ваш день рождения.
— Дай, — потребовал Саша у брата. Она сунула сыну в руки другую машинку, точно такую же, иначе подерутся.
— Хм... Дай... А это хорошая мысль, Сашуль. У дяди Роди сколько «вжжж»? Три. Зачем ему три «вжжж»? Правильно, ни к чему. Одну — ему, одну — жене, мальчишка у них еще до педалей не достает. Следовательно, надо его раскулачить. Не облезет, если машиной со мной поделится.
Голова оставалась отчаянно пустой. Желание, которое она действительно хотела бы озвучить, робко затаилось в самом дальнем углу ее сознания. Как жить дальше? И вообще стало не совпадать, как хочется поступить и как правильно поступить. Очень хочется поступить, чтобы было правильно, но хочется, чтобы было, как хочется. Она смотрела, как горит единственная свеча на торте, и не было сил даже улыбнуться. По щекам ползли слезы, она подхватывала некоторые из них языком, и вздыхала. Глупо, конечно, рассчитывать, что тебе позвонит вся родня на новый номер или напишет куча друзей на новую почту, если ты сама только вчера зарегистрировала новый почтовый ящик, завела новые ники в скайпе и асе, да и местный телефонный номер ты тоже купила только вчера. Каулитц наверняка уже поднял всех на уши. Подло было поступать с ним так. Он всю неделю смотрел на нее побитой собакой, подлизывался, заискивал. Она всю неделю ждала его объяснений, какой угодно лжи, даже самой фантастической. Она выла ночами, пряталась от всех днем, отвечала только на его звонки, она ждала, когда же он скажет. Том тянул, смотрел, блеял, заискивал, клялся в любви и молчал. Второй раз на те же грабли. Второй раз...


— Он сделал мне предложение. Ну, то есть, не совсем сделал... Но я просто прусь, когда он начинает фантазировать о нашем совместном будущем. Ведет себя так... — она хихикнула.
— Как? — снисходительно.
— Родь, он ведет себя, как дурак! Просто это надо видеть! Его взгляды, улыбки... Он счастлив рядом со мной, понимаешь? Это видно. А вчера... Обещай, что ничего не скажешь, я сама от себя в шоке... В общем, ты проиграл наш позавчерашний спор!
— Оу, не говори, что он приехал и ты ему дала!
— Да! Как я и просчитала! На том самом поезде!
— Больной...
— Ты бы видел его лицо, когда он обнаружил, что я его встретила фактически голая!
— Маш, избавь меня от интимных подробностей.
— Я не могу! Кому я еще могу об этом рассказать? И он... Боже! Родриго! Он был божественным! А потом он сказал, что в выходные он официально представит меня своим родителям, как свою невесту, и попросит у моих родителей моей руки! Я такая счастливая! У меня будет семья! Настоящая семья! Том любит моих детей, любит меня. Я еще никогда не была такой счастливой!
— Эм... Маша... — его голос был удивленным и растерянным. Он смотрел куда-то чуть в сторону. Она вытянула шею, словно могла увидеть что-то на его мониторе. — Прости, возможно, ты сейчас передумаешь...
— Нет-нет! Ни в коем случае! Я выйду за него. И мне плевать, что по этому поводу будет думать Билл. У меня есть человек, который меня любит, я чувствую себя очень счастливой. А больше мне ничего не надо.
— Маша, все-таки...
— Том классный. В нем есть всё то, чего мне так не хватало в Билле. И он очень любит нас. Мне хорошо с ним по жизни, мне очень понравилось с ним в постели. Он готов к семейным отношениям. Он надежный, Родя. Понимаешь, он надежный.
— Что-то я так не думаю...
— Нет, я много лет прожила с ним бок о бок, Том действительно очень надежный.
— Маша, у меня есть две новости: одна хорошая, вторая не очень.
— Давай плохую.
— Лучше с хорошей. Группа объявила о возвращении на сцену в прежнем составе.
— Тоже мне новость! Том как раз вел переговоры с инвестором.
— А ты в курсе, кто инвестор?
— Я не спрашивала. А что?
— Ничего. Я бы спросил.
— Оно мне надо? Это его дела. А какая плохая новость?
— Том Каулитц женится.
— О, Боже! Он уже об этом объявил? — перепугалась она.
— Да. Новость только что в ленте появилась... Маш... Ты это... — замялся он. — Держи ссыль, и не говори потом, что я на него наговариваю.
В окне сообщений замигала ссылка. Она нажала ее.
«Том Каулитц женится» — незамысловато гласил заголовок открывшейся новости. И фотография Тома и... Сью?
Из легких выбило воздух. Казалось, что кто-то очень близкий в самый неожиданный момент перерубил позвоночник. Она даже не смогла закричать. Если бы сейчас она не сидела за столом, то всенепременно рухнула бы на пол.
— Она видимо ломалась не так долго, как ты, — попытался пошутить он.
Фотография Тома и Сью.
Он говорил, что вечером будет на каком-то мероприятии, а потом постарается приехать.
— Маш, ну что ты, в самом деле, как маленькая? Ты расстроилась что ли? Да ну брось!
Фотография Тома и Сью.
Улыбающегося Тома
и прижимающейся к нему Сьюзен!
На пальце кольцо.
— Если мне память не изменяет, Сьюзен — дочь Франка Бригманна, президента Юни? — откуда-то издалека зудело в ухе. — Хороший свадебный подарок, я считаю. Франк по-умному поступил. Все деньги, которые он вложит в группу, останутся в семье.
Стыдно так, что обжигает, выворачивает наизнанку.
Хочется спрятаться в мешок, закрыть двери и окна, выключить телефоны, удалиться из всех сетей.
Ефимова, ты дура, дура, дура.
Нельзя, нельзя!
— Ой, вот только не надо делать такое лицо, словно у тебя конфету отобрали, и ты сейчас зарыдаешь. Слышишь, Маш? Ну очевидно же все было: мужик тебя хотел — мужик тебя получил. Чего ты теперь губы выгибаешь?
— Он... — Голос как-то странно булькнул.
— Тебя развели, детка. Ты хоть раз домой ему звонила, проверяла, живет ли он с ней?
Она качнула головой.
— Зашибись! А ты никогда не задумывалась, по какой причине он бегает к тебе домой на съемную квартиру, а не перевез вас к себе в свою квартиру? А кто из друзей знал, что вы с ним пара? Бьюсь об заклад, что никто. А родители его? Он подлез к тебе через детей, навешал лапши на уши, трахнул и всё, ты больше ему не нужна. Всё, Маша, спектакль окончен, happy end.
Он убил ее. Подстрелил на взлете. Когда казалось, что жизнь обрела краски. Когда начала радоваться каждому дню. Скучать по нему ночами. Ждать его прихода. Мечтать о его поцелуях. Тянуться за лаской. Он убил ее. Всадил топор в спину. Улыбался с фотографии ее агонии. Она нервно хихикнула. Потом громко и истерично захохотала. Ее крутило, ломало, раздавливало. Ее разрывало на части. Она сгорала от стыда, от собственной глупости, от позора, от осознания своей ничтожности, глупейшей, почти детской наивности и доверчивости. Она хохотала, боясь остановиться, всхлипывала, сжималась, прятала лицо от взгляда друга через камеру.
— Ну не плачь, Маш, не плачь, — утешал он, который все эти месяцы был незримо рядом, помогал, поддерживал, советовал. — Знаешь, почему твой Билл на тебе не женился? Нет, не потому, что ты плохая, отнюдь. Весь шоу-бизнес — это фабрика грез. Тут не женятся на простых смертных. Здесь выживают только люди-фантазии и люди-рвачи. Задача Каулитцей или урвать кусок пожирнее, или быть фантазией, дарить свои фантазии молоденьким цыпочкам. Билл предпочел быть фантазией, ему не нужны рядом люди, которые знают его таким, каков он есть, он должен быть сказочным принцем, мечтой, радугой, воздушным замком. Ты перестала видеть в нем сказочного принца, и он тут же от тебя избавился. А вот Тому выпал шанс урвать кусок пожирнее — попасть непосредственно к кормушке. Таких, как Сьюзен Бригманн, на свете очень мало, и это тот самый шанс прорваться к кормушке и самому кидать кости со стола, это все равно, что тебе сейчас выйти за старого и облезлого принца Чарльза. Да, урод и страшный, но принц, твой шанс войти в высшее общество, стать избранной. Вот и Том словил свой шанс стать избранным, и он не упустит его даже ради тебя. От таких, как Сьюзен, не уходят, за таких держатся всеми четырьмя конечностями и зубами в придачу.
— Том не такой...
— Нет, он не такой! Он утром трахает тебя, а вечером объявляет о свадьбе с другой. Он совершенно не такой! Дура! Ты действительно думала, что он бросит ради тебя дело всей своей жизни? Для мужика всегда в первую очередь была, есть и будет работа и бабло — всё! Остальных в сад! Окей, предположим, что он рвет отношения с дочерью президента Юниверсала. Знаешь, каким будет его следующий шаг? Завернуться в простыню и ползти на кладбище! Маша, любой отец за обиженную дочь сгноит. А если в силах отца слить несостоявшегося зятя, то он его сольет с превеликим удовольствием. Каулитцы твои без трусов останутся, их разорят, растопчут. Их уничтожат, понимаешь? У них не будет ни работы, ни денег, ничего. От них отвернутся все — начиная от друзей, заканчивая деловыми партнерами! Их еще и по судам затаскают, последние деньги отберут. Они даже на паперти не смогут бесплатно выступать. Максимум, что тебе светило, — быть его любовницей. Поверь мне на слово, он сейчас тебя поматросит, чтобы ты на него получше подсела, а потом или бросит, или предложит роль второго плана, будешь ты у него содержанкой, а он тебе будет рыдать перед сексом, какая Сьюзен сука, не дает жить счастливо, угрожает, запугивает, папой стращает.
Кое-как успокоившись, она прислонилась лбом к столешнице и закрыла глаза. Слез не было. Отрывистый вздох, как всхлип, такой же выдох. Дышит быстро и тяжело, словно загнанная собака, крепко зажмурив глаза, не позволяя слезам пролиться. С каждым разом становится все легче расставаться. Чем сильнее разочарование, тем шире улыбка, чем больнее — тем громче смех. Чувства и эмоции притупляются. Вот и его очередь пришла.
— Забери меня отсюда, — простонала глухо.
— У тебя дети на кого оформлены? Документы на них есть?
— Все есть. В свидетельстве о рождении стоит прочерк. Я официальная мать-одиночка.
Больше никаких мужчин. Она выживет. Она сможет. Она сильная. Выкарабкается. Ради детей. Ради себя. Ради него.
— Отлично. Я завтра поговорю кое с кем. Заберу тебя по дипломатической линии. Пришлю тебе список документов для посольства. Визу надо будет проставить, но это уже формальность и не твоя забота. Увольняйся с работы, закрывай все дела и лети ко мне, моя Дюймовочка, твой милый принц тебя заждался.
— Родя, а что мне делать эти дни? Если Том почувствует, что я хочу уехать, он прикует меня наручниками к батарее и проглотит ключ. Он не даст мне уехать, а я... Я не хочу его больше видеть.
— Оооо, — мурлыкнул он хищно. — Я могу прилететь первым же рейсом и забрать вас. Но будь я женщиной, то серьезно наказал бы обидчика. Хочешь, расскажу, как? Улыбайся. Светись от счастья, как будто ничего не произошло. Делай вид, что ничего не знаешь. Будь с ним ласкова, нежна, поддерживай все его фантазии, пробуди в нем секс, море желания и секса. Можешь даже еще раз с ним переспать, покажи всё, на что ты способна. Дай ему почувствовать себя счастливым, погрузи в нирвану, покажи ему рай. Будь так близко, как только сможешь. Стань сама его фантазией. Построй с ним розовый замок. И пусть в нем бегают розовые пони на розовой лужайке. И розовые птички прыгают на розовой радуге. Чем больше он будет фантазировать, чем активнее будет строить планы, тем сильнее будет облом, тем обиднее и больнее ему будет. Дай ему надежду. А потом исчезни из его жизни.
Догоняй...


Утро и вечер — самые нелюбимые временные отрезки суток. Утро — оттого, что оно редко бывает добрым, вечер — оттого, что пустота и одиночество ощущаются особенно остро. Она не любила возвращаться домой. Нет, ее ждали дети, которых она в принципе любила, няня, которая к ее приходу всегда готовила вкусный ужин. Да даже если ужин бывал так себе, подгоревший или пересоленный, она не обращала на это внимания, все равно у пищи давно не было вкуса. Она жила на автомате последние несколько недель, общалась на автомате, улыбалась на автомате. Окружающие казались ей искусственными, как дешевые цветы для могилок перед Пасхой — яркие, цветные, но мертвые. Они улыбались, смеялись, хлопали ей по плечу, но в них не было ни грамма жизни. Она показывала зубы, осаживала, когда кто-то пытался самоутвердиться за ее счет, была резкой, язвительной и колючей. Даже друг, единственно живой человек на этом складе мертвых душ, однажды заметил, что она сильно изменилась с тех пор, когда они еще общались, что больше нет той девочки с большими невинными глазами, зато есть жесткая стерва с клыкастой пастью. Она так и не поняла, то ли это был комплимент, то ли недоумение. Зато, возвращаясь домой, можно было не улыбаться. Это все пройдет. Она знала. Сначала будет острая боль, выворачивающая наизнанку. Потом душа будет просто ныть, страдать и портить настроение. Затем она начнет забывать. А однажды поймает себя на мысли, что больше не думает ни о ком. Так уже было. Она улыбнулась солнечному лучу, прорвавшемуся к ней через громады небоскребов. Все будет хорошо. Глупо грустить по прошлому, мечтать, что было бы, если бы она поступила так, а не иначе. Какие у нее перспективы на ближайшее будущее? Работа, работа, работа. Работа — это то, что спасет ее, вытянет, вытащит. Вот и будем работать, а выходные проводить с детьми. Так и выживем.
Не то, чтобы это стало для нее новостью... Она даже не поняла, какие именно чувства испытала, когда и на третьем тесте вылезла вторая полоска. Она в оцепенении смотрела на три совершенно разных теста, единодушно сообщивших ей, что стресс и адаптация к ее задержке не имеют никакого отношения. Ее разрывали самые противоречивые чувства — от паники до... Пожалуй, паника — это именно то, что сейчас творилось в ее голове. Паника и смятение. Родриго прав во всем — она не потянет трех малолетних детей, физически не потянет. Близнецы очень беспокойные, они и сейчас спят не каждую ночь, часто капризничают, вредничают. Если родится еще один ребенок... или два? Лера и так убивается с детьми за день... А для новой партии Каулитцей придется искать новую няню. Новую няню она не потянет финансово. Еще и за квартиру платить... Здесь им будет очень тесно, но компания платит ровно столько, чтобы или снять что-то маленькое рядом с работой и экономить на транспорте, или снять жилье попросторнее, но в пригороде и ездить на электричке, а это лишняя трата все тех же денег и времени... Нет, Родриго прав. Извини, Том, с принцессой в этот раз ничего не получится. Принцесса в бюджет никак не вписывается.
— Маш, чай будешь? — спросила Лера.
Она покачала головой, закрыв лицо руками.
— Какие-то неприятности на работе? Может, спать пойдешь?
— Мне надо сделать расклад репортажа, — произнесла устало. — Завтра утром сдавать.
— Кофе не проси. Не дам, — категорично заявила девица.
...Они познакомились в парке. Она пришла туда с детьми, в надежде хоть как-то скрасить свое тоскливое настроение в день рождение мальчиков. Они вместе играли, бегали, лазили по лесенкам на детской площадке. Дети смеялись. Она улыбалась. Ей было некомфортно здесь. Чужой город. Чужие люди. Чужая квартира. Совсем одна. Надо просто привыкнуть. Жена Родриго радушно приглашала ее в гости в любой день. Но Кейси так скалилась при этом, что желание воспользоваться ее предложением сразу же пропадало. Ничего, она привыкнет, всё образуется. Выйдет на работу и опять жизнь завертится. Все будет хорошо. Она очень в это верила. Ей бы няню найти.
Она пропустила момент, когда Даня чесанул по дорожке, куда глаза глядят. Саша в это время пытался скатиться с горки, достать его не получалось — не хватало роста, а бросить дите наверху без присмотра она не могла. Помогла какая-то молоденькая девушка, догнавшая и изловившая беглеца. С шутками и прибаутками она вернула ребенка матери. Девушку звали Лерой. Она приехала из Минска по программе Work and Travel USA , через пару дней осталась на улице без работы и денег, и последние две недели скиталась по друзьям, в поисках хоть какой-то работы.
«Давно тут?»
«Четыре дня».
«Видно, — доброжелательно улыбнулась девушка, садясь на корточки перед Даней и застегивая ему курточку. — У тебя вид растерянный. Это не страшно. Сначала я тоже боялась, а потом привыкла. Тут такие доброжелательные люди. Хозяйка хорошая?»
«Какая хозяйка?» — покосилась она на незнакомку.
«Мама этих сорванцов».
Она пожала плечами и улыбнулась:
«Могло быть хуже».
«Ну какие же хорошенькие! Близняшки или двойняшки?»
«Близняшки».
«А мне не повезло... — вздохнула студентка. — Не знаешь, кому-нибудь беби ситтер, или хаус ситтер, или хаус кипер не нужны? Пусть даже платят мало, лишь бы жить у них можно было. У меня вообще швах с финансами».
«Нашей соседке нужна няня. Только у нее характер мерзкий. Работать, как говорится, за еду и жилье будешь».
«А дети большие?»
«Такие же, как мои. Только у нее они еще и капризные ужасно».
Девушка сникла.
«Плохо, что капризные. У меня сестренка и братик дома остались. Я маме помогала за ними ухаживать, но они у нас хорошие... А ты не знаешь, ей очень принципиально, чтобы няня была с опытом?»
«Если бы я была мамой, то доверила своих детей только человеку с опытом. Но все равно я бы сначала поговорила. Вдруг она согласится взять няню без опыта. Будешь брать активностью».
Она воодушевленно закивала.
«Мудрость главенствует в советах, а судьба — в событиях...» — шепотом пробормотала девушка.
«Гельвеций?» — широко улыбнулась она, понимая, что теперь точно возьмет девчонку на работу.
«Да, ты знаешь? Как же хорошо, что я тебя встретила. Дашь мне адрес той женщины? Я к ней вечером зайду».
«Да, конечно, дам. Только имей ввиду, тетка та много работает, с работы злая приходит. Ну и, сама понимаешь, гонять всех начинает. Очень тяжелый у нее характер. С ней няни вообще не уживаются».
«Ничего, я постараюсь найти к ней подход». — Девушка задумчиво кивала, глядя перед собой, наверное уже просчитывая варианты «подходов».
Она улыбнулась, прикидывая, как распределить предложенный Родриго бюджет, чтобы еще на одного иждивенца хватило. Бюджета не хватало катастрофически...
— Давай, надо поесть. На сытый желудок любые проблемы кажутся мелкими. И не расстраивайся по пустякам. Как говорит Ричард Бах: «Не существует такой проблемы, в которой не было бы бесценного дара для тебя. Ты создаешь себе проблемы, потому что эти дары тебе крайне необходимы». — Лера поставила перед ней чай с мятой и тарелку с бутербродами, смахнув рукой тесты. — Что это за бумажки? — Взяла одну. Несколько секунд вглядывалась, потом ошарашено спросила: — Это то, о чем я думаю? — Взяла еще одну. И последнюю. — Черт... Так это же здорово!
— Какой «здорово»?! — взорвалась она. — Мы сейчас еле концы с концами сводим, а будет еще один ребенок, мы с тобой на панель пойдем?!
— Бог дал овец. Бог даст и траву.
— Вот травой мы с тобой и будем питаться!
— А отец? Почему бы тебе не попросить у него помощи? В конце концов, он тоже принимал участие в процессе.
Она болезненно сморщилась, чувствуя, как глаза наполняются слезами.
— Его нет, — срывающимся голосом. Слезы потекли по щекам.
Лера охнула, прикрыв рот ладонью.
— Погиб? Авария? Боже... Это его фотография у тебя на рабочем столе, да? Такой красивый и такой молодой... Машенька... Как же так?
Она кивнула, опустив глаза. Да, Том умер. В ту ночь, когда поступил с ней так жестоко.
— Близнецы тоже его?
— Да.
— Маша, ты дура! — пискляво вскричала всегда тихая и культурная до тошноты Лера. — Вот такая дура, что я даже говорить с тобой не могу! — Глаза девушки заблестели. Она хлюпнула носом и обиженно выпятила губки. — Он подарил тебе на прощание своего ребенка! А ты его решила убить? Ты совсем больная?
Блядь, да ей один на прощание детей подарил, другой вот расщедрился! Больная! Однозначно больная!
Лера всхлипнула и рывком обняла ее.
— Не смей! Слышишь? Не смей убивать его ребенка! — рыдала в ухо. — Я пойду работать, и мы вместе справимся. Сократим расходы. Придумаем что-нибудь, слышишь? Только не смей! Ты не имеешь права! Ради него! Ради памяти о нем!
— Если я оставлю этого ребенка, меня выгонят с работы, — она и сама уже ревела. — Мне нечем будет платить за квартиру. Мы все останемся на улице.
— А мы на них в суд подадим! Пусть попробуют! Покажешь мне еще ваши фотографии? У тебя же есть, да?


Она его ненавидела так сильно, как, наверное, еще никого не ненавидела. Он бесил ее. Бесил каждым движением, смехом, голосом, жестами. Бесил тем, что постоянно к ней таскался. Бесил, что нянчился с ее детьми. Бесил от того, что вечно что-то трещал, чуть ли не насильно заставлял ее есть, кормя с ложечки, с шутками, с издевками. Бесил тем, что приносил ей продукты, что проводил у нее каждую свободную минуту, все время звонил и... говорил. О, Боже, как же много он говорил! Это был словесный поток, непрекращающийся ни на секунду. Он бесил ее своими идиотскими мыслями и предложениями. Бесил телом. Бесил запахом. Бесил лицом. Он бесил ее весь, начиная от кончиков его поганых косичек и заканчивая носками. Он приходил — она улыбалась. Он уходил — она рыдала и еще больше его ненавидела. Она много раз тренировалась перед зеркалом, как скажет ему, чтобы больше не приходил, объяснит, что он делает ей своим лицом невыносимо больно, что не его она хочет видеть каждый вечер, не его ждет, не к нему бежит к двери, не для него готовит. Она даже несколько раз закатывала сама себе истерики, прогоняла его прочь, запрещала приближаться к своему дому. Потом успокаивалась. Если она его прогонит, то есть ей будет нечего и жить не на что. Конечно, можно срубить сук, на котором она сейчас худо-бедно сидит, но что дальше? Устроиться на работу никак не получалось, скудные сбережения, которые у нее были, мизерные гонорары, случайные подработки — все это позволяло ее детям не протянуть от голода ноги, детям, но не ей. С появлением его в ее жизни, она хотя бы чуть-чуть почувствовала себя защищенной. Еще бы он не был так похож на своего брата, которого она с одной стороны безумно любила, а с другой не менее безумно ненавидела. Многие бессонные ночи она размышляла о том, как донести до незваного гостя свои нехитрые мысли, строила планы, как воспользоваться ситуацией и намекнуть нерадивому отцу, что они в нем нуждаются. И однажды она даже попросила его поговорить с любимым. Попросила очень робко. Походя. Между прочим. То ли он не понял и не поговорил, то ли любимому было все равно. Она больше не просила. Она смотрела, как он возится с ее детьми, и представляла себе совершенно другого мужчину.


— Дай мне Тома, — кое-как выдавила она на одном дыхании. Ее мелко трясло. Какой-то малюсенький кусочек мозга еще умудрялся контролировать слова и действия. Она знала, кто в этом виноват. Они сказали. Если бы у нее было оружие, она бы поехала и застрелила ее. Она бы стреляла, стреляла, стреляла, а потом перезарядила и снова стреляла, превращая тело в кровавое месиво. Он был единственным, кому она не задумываясь позвонила.
— Герр Каулитц просил не беспокоить, — вышколено отозвалась секретарша.
— Скажи, это Мария.
— Герр Каулитц просил не беспокоить.
Нервы сдали. Она заорала на нее. Обматерила и послала миллион проклятий, пообещав выкинуть с работы через секунду, если она сию минуту не переключит на Тома.
— Том...— дыхание сбивалось. — Они забрали детей.
— Кто? — Она почувствовала, как он побледнел.
— Югендамт.
А потом был страшный сон, но он был рядом, и она знала, что все будет хорошо. Она до такой степени верила в него, что он физически не мог облажаться, не имел права. Она смотрела, как он суетится, кому-то звонит, с кем-то общается, и ненавидела его. Нет, больше не было злости, она чувствовала полную беспомощность, слабость, и ненавидела его за эти ощущения. А еще она смотрела на него и представляла на его месте другого мужчину. Ей казалось, что вот-вот дверь откроется, приедет ее принц на белом коне, достанет золотую шашку и все враги падут к его ногам. Она отчетливо видела, как любимый спешил к ней на помощь, как беспокоится, как полон решимости спасти свою семью. Вот-вот... Еще чуть-чуть... Вот дверь откроется... Вот он войдет... Он ее любит. Он придет, обязательно придет. И спасет их всех.
— Жена... — постоянно повторял он, обнимал, целовал. Ей было противно. Сейчас придет любимый... Вот-вот... Еще чуть-чуть... Еще минуточку...
Он не пришел. Она жалась к другому мужчине, словно ища у него защиты и поддержки. Он даже не позвонил...


Если смотреть на него со стороны, встать подальше, с разворота или даже другого ракурса, и при этом не вдаваться в подробности имени, то возникает иллюзия другого мужчины. Если начать фантазировать на тему, каким бы отцом был любимый, то можно вообразить, что ты счастлива. Главное, не смотреть. Можно слушать — у них похожи голоса, но ни в коем случае нельзя смотреть. Она старательно придумывала себе мир, в котором была она, он и их чудесные дети. Они ходили вместе гулять: он катил коляску, а она шла рядом с гордо поднятой головой. Игра самой с собой. Это было как в детстве — почти настоящая жена накрывает на стол-лавку праздничный обед из толченых белых ягод на листьях лопуха, зовет своего почти настоящего мужа из соседнего подъезда и почти настоящих детей. А потом они все вместе важно гуляют по двору под ручку, он уезжает на свою работу, а она снова идет собирать белые ягоды им на ужин... Она так любила эту иллюзию счастья.
— Маша, Том такой чудесный мужчина, он так тебя боготворит, обожает ваших детей, почему вы живете раздельно?
— У него другая женщина.
— Он любит тебя. Уверена, что, если ты его позовешь или даже намекнешь, что не против ваших отношений, он тут же решит все вопросы с этой другой и останется с вами.
— Вы ошибаетесь, Ирина Васильевна. Это Симона просила, чтобы он присматривал за нами. Она боится, что я уеду и заберу детей в Россию. Да и не буду я его об этом просить. Не хочу разрушать чужое счастье. Сьюзен любит Тома. Кто я такая, чтобы разбивать их семью?
— Но ведь это твой муж! Пусть бывший, но он от этого не перестает быть отцом твоих детей!
Она удивленно глянула на женщину.
— Это он вам сказал?
— Да что я не вижу? Все мужчины изменяют. Он совершил ошибку и очень переживает, изо всех сил старается загладить свою вину перед вами. Ты тоже очень страдаешь из-за этого. Зачем же вам жить раздельно? Зачем ты даришь человека, который тебя обожает, другой? Надо бороться за свою семью! В конце концов, у вас общие дети! Да и Симона была приятно удивлена, что Том так опекает вас.
Ни один мускул не дрогнул на ее лице, хотя внутри все тряхнуло от негодования.
— Что она сказала?
— Улыбнулась понимающе. Сказала, что глупо было ожидать от него другого. «Вода камень точит», – сказала.
— Вы всё выдумываете, Ирина Васильевна. Симона просто убедилась, что я под контролем.


Она привыкла к нему. Привыкла к прогулкам, привыкла к их вечерней болтовне. Ей нравилось, что он помогал укладывать детей, а потом целовал перед сном. Он помог с работой. И хоть он это тщательно скрывал, она догадывалась, кто замолвил словечко: уж слишком довольная у него была мордаха, когда однажды вечером он сказал, чтобы она не вешала нос, наверняка, новая работа ее вот-вот найдет, и на следующий день ей позвонили. Она была благодарна ему за то, что поддержал и не отвернулся в трудные для нее дни, что выдержал все ее психи и истерики, что вытянул ее за уши из черноты, что дал надежду на будущее. Она с нетерпением ждала его приходов, делилась с ним мыслями и проблемами, переживала и ревновала, когда видела с другой. Нет, даже не ревновала. Ей было неприятно видеть его с другой. Она до такой степени привыкла, что он рядом и принадлежит только ей, что в груди начинало свербить и настроение портилось, когда он притаскивал с собой постороннюю женщину. Ему тоже было неловко. В такие моменты он почти не смотрел на нее, взгляд бегал, он весь был каким-то виновато-сконфуженным, агрессивным и раздражительным. Между ними что-то происходило. Она пока не понимала, что именно, но все чаще вспоминала слова няни о том, что он ее любит и это очень заметно. Он только друг. Просто хороший, верный друг. Он — табу. К тому же у него другая женщина.


О том, что с ним беда, она поняла сразу же — он не выключил громкую связь, и она слышала, как полицейские говорили с ним агрессивно, а потом он начал кричать. В ту же минуту она позвонила двум людям — няне и адвокату. Первой — для того, чтобы осталась с детьми на ночь. Второму — чтобы нашел Тома. Через час она и Йоахим уже бодались со стражами порядка и требовали отпустить пленника. Те упирались. Они отчаянно дрались за его свободу, используя все свое красноречие. Полицейские не сдавались.
— Надо найти свидетелей, — сказала она, устало опускаясь на лавку около участка. — Он вечером был у меня, няня может подтвердить.
— По времени получается, что он избил Тину перед тем, как доехал до тебя.
Она быстро глянула на него. Прищурилась и закусила губу, хитро улыбнувшись.
— Йоахим, у меня идея! Я отлично знаю начальника охраны нашего бизнес-центра. С меня доказательства невиновности Тома, а с тебя адрес судьи и следователя.
— Зачем? Завтра его отпустят. Уверен, следователь разберется, что к чему.
— Нет. Я буду не я, если мы полностью не снимем с него обвинения. Том вспыльчивый, но он не ударит женщину. Толкнет, но не изобьет до полусмерти. Тем более жену брата. Он не сделает этого ради брата. Звони, кому надо, ищи телефоны следователей и судьи, запрашивай время, когда стало известно о том, что Тину избили, узнай всё про нее. А я займусь доказательствами невиновности Тома. Он не делал этого.
— А если делал?
— Тогда я найду другого адвоката, который будет считать так же, как я.
Мужчина усмехнулся.
— У тебя есть план?
— Да, — хищно улыбнулась она. — Я не отдам на растерзание этой суке моего Тома. Костьми лягу, но докажу его невиновность. Всё, Йоахим, работаем. Ночь у нас будет зажигательной.
К утру в участке собрались все сотрудники студии, два охранника, которые видели, во сколько герр Каулитц покинул офис. Йоахим ходатайствовал об изъятии записей с камер наружного наблюдения, в которые его клиент мог попасть на пути от офиса к квартире своей гражданской жены. Сама гражданская жена привезла распечатку своих разговоров с незаконно задержанным мужем, статистику заторов на дороге в то время, когда он ехал от офиса домой, записи с камер, которые были установлены в их дворе, видеозапись рассказа няни, распечатки времени, когда пресса получила рассылку, что жена Токио-Билла попала в больницу, время вызова скорой и время получения телефонограммы. А дальше работал адвокат, она лишь сидела тихо в уголке и смотрела на дверь в конце коридора. Любимый должен приехать. О том, что его брат в тюрьме кричат все газеты. Тина постаралась на славу. Он должен приехать и защитить его. Он обязан приехать. Она так по нему соскучилась...


Весь месяц он был слишком занят, совсем не звонил и не заезжал. Она скучала. Ждала его вечерами, специально для него готовила ужин. Он не приезжал. Она хмурилась, а если представляла его с другой, то настроение портилось окончательно. Из-за этого они даже поругались. Впрочем, он, наверное, не понял, с чего она на него взъелась. Она старалась не думать о том, как он приходит вечером домой, целует на ночь другую, обнимает ее... трахает... В голове все время вспыхивало красным — табу, табу, нельзя. Он брат отца ее детей, им нельзя быть вместе, ее все осудят, от нее все отвернутся. Он — табу. Ей даже думать о нем нельзя. Это все от отсутствия секса. У нее больше года никого не было. Совсем. Зато у других все замечательно — один женат, второй при бабе. И только она больше года без мужчины, а если смотреть еще дальше, то несколько лет без нормальной половой жизни — любимый нечасто баловал ее своим вниманием, весьма активно изменял, но при этом не менее активно контролировал всех мужчин, посмевших глянуть на нее хоть мельком. Надо срочно заняться личной жизнью, пока не случилось ужасного. А пока она общалась с его матерью, выведывая, как и что у сыновей. Старший занят не только для нее, матери он тоже не звонит. Младший... Младший с семьей не общается. Женщина плакалась, что сын несчастлив в браке, но гордость не позволяет ему признать это. Она вздыхала, кивала и ловила себя на том, что в тайне радуется неудачам любимого. Надо только грамотно направить свекровь, чтобы в тот момент, когда ее сын решит поставить точку в сомнительных отношениях с секретаршей, оказаться рядом и утешить его. У нее есть шанс. Она не упустит его.


— Фрау Ефимова? — подошел к ней человек, когда она поднималась по ступенькам к дверям офиса.
Она улыбнулась и кивнула.
— Пройдемте, — взял ее под локоток.
— Куда? — смутилась.
— У нас к вам есть несколько вопросов.
— А вы кто?
— Лейтенант Лигель, уголовная полиция.
— Мне надо позвонить моему адвокату.
До Йоахима она сразу не дозвонилась. Ее привезли в участок, проводили в кабинет к уже знакомому следователю. Она держалась просто, в позу не вставала, понимая, что от этого зависит очень многое. Ее обвинили в покушении на Тину Каулитц, предъявили доказательства. Она отказалась говорить без адвоката. Лучше лишние пару часов провести в камере, чем потом несколько лет просидеть в тюрьме из-за собственной глупости. Ей категорически нельзя в тюрьму. Однажды Югендамт уже вцепился в нее, если об аресте кто-то узнает, они больше не смогут вернуть детей. Нет-нет, Йоахим сейчас приедет и решит все ее проблемы. Он хорошо знаком с этим делом, он сможет. Ей никак нельзя в тюрьму. Узнать бы, кто заказал фрау Каулитц, она бы лично этому человеку руку пожала.
После обеда ее снова позвали к следователю. Она уже знала, что Йоахим в пути, а, значит надолго она тут не задержится. Ее посадили за стол, объяснили, что сейчас проведут очную ставку с потерпевшей. Какой смысл в этой ставке — она не понимала, потому что избегала потерпевшую всеми возможными способами с самого разрыва их с любимым отношений. Первое время та круглосуточно названивала, оскорбляла и угрожала, обещала убить, если она посмеет сунуться к отцу своих детей. Она сменила телефон и местожительство, но в душе поселился страх, что эта сумасшедшая может причинить вред малышам. Она аккуратно переходила дорогу во время прогулок, ни на минуту не оставляла детей без присмотра и старалась не выходить из дома вечерами, а еще лучше гулять с кем-то, желательно с мужчиной. Потом секретарша натравила на нее Югендамт. Когда все было позади, она села, подумала и решила, что не будет ей мстить. Если поступить благородно, то это выбесит соперницу гораздо сильнее, и увеличит ее очки в глазах любимого. Потом история с избиением. Нет, тут надо действовать с умом. Только так можно доказать любимому, что он выбрал не ту женщину, а когда он это поймет, то обязательно вернется, и все будет как прежде.
Его появление стало для нее полной неожиданностью. Сердечко застучало быстро-быстро, в душе затеплилась надежда. Она мягко смотрела на него и едва заметно улыбалась, мысленно похвалив себя, что утром не зря провела перед зеркалом едва ли не час и сейчас выглядела очень достойно. Теперь ее никто не обидит. Он не позволит. Чтобы он ни говорил, она знает, что он любит ее и не даст в обиду. Однажды он поклялся, что будет защищать ее до последнего вздоха. Он защитит. Он не допустит, чтобы его дети остались сиротами.
— Мне все равно, кто это сделал. Моя жена была жестоко избита. Я хочу, чтобы виновный был наказал. Наказан со всей строгостью, на которое только способно наше правосудие. — Он говорил жестко и отрывисто, как будто специально стрелял по ее сознанию словами, крошил его, уничтожал. Ей казалось, что она спит и видит кошмар. Очень хотелось проснуться.
— Вина моей подзащитной не доказана, — не менее жестко возражал Йоахим. — У вас нет ничего на нее. Все обвинения, которые вы выдвигаете, — это ваши домыслы, основанные на фантазиях вашей жены. Ваша супруга питает явную неприязнь к моей подзащитной и вашему брату, против которого она так же выдвигала подобные обвинения. Не кажется ли вам это странным, герр Каулитц?
— Факт остается фактом — моя жена была избита. И я сделаю все возможное, чтобы тот, кто это сделал, не остался на свободе!
— Отлично! Мы выдвигаем встречный иск, ход которому фрау Ефимова любезно не дала в прошлый раз, — за клевету, подлог, угрозы и оскорбление чести и достоинства.
Она пришибленно смотрела перед собой, щипала себя за запястье, но кошмар все не кончался. Сознание отказывалось воспринимать то, что слышали уши. Ее мозг хаотично бегал в голове, как в тумане, отчего ей казалось, что она уже спятила, и сейчас ее отвезут в психиатрическую клинику. Так не бывает. Это не он. Это какая-то голограмма. Злая, жестокая голограмма и ее надо немедленно выключить. Это не он. Он не может быть таким. Он не смотрел на нее. Совсем. А когда их взгляды случайно изредка пересекались — ее испуганно-ошарашенный и его равнодушно-холодный, — ей становилось страшно и нестерпимо больно.
— Мари, следователь подписал постановление о твоем освобождении под мою ответственность, только не покидай пределов города, пожалуйста, — прозвучало гулко. — Идем, ты свободна.
Адвокат потянул ее за руку на выход. Она на автомате начала переставлять ноги. Это не он. Он не мог. Нет, не мог. Это не он!!!
— Я все равно посажу тебя, сука, — донеслось ей в спину.
Она подняла руку и через плечо показала ей средний палец. Он не защитил, не помог, не одернул. Она чувствовала его равнодушный взгляд, и чтобы не упасть, взяла адвоката под руку. Тот наклонился к ней, улыбнулся и что-то сказал. Она не поняла что, но кивнула и громко засмеялась. Чтобы он слышал. А когда они сели в машину, она расслабленно выдохнула и разрыдалась. Йоахим обнял ее, прижал к себе и начал гладить по голове, приговаривая, что все это закончилось, она большая девочка, отлично держалась, сейчас он отвезет ее домой, она поспит, а завтра будет смеяться над этим глупым и досадным происшествием.
Весь следующий день она ходила по квартире как тень, боясь выйти на улицу. Казалось, что все знают о ее позоре, все осуждают. Она прислушивалась к шуму на улице, выглядывала в окно, ожидая снова увидеть у себя на пороге бераторов из Югендамта или офицеров из уголовной полиции. Она несколько раз звонила адвокату, просто чтобы убедиться, что он на связи и сможет быстро приехать. Она решила никому ничего не говорить. Ей было невыносимо стыдно. Как можно было так размечтаться? С чего она взяла, что человек, который столько месяцев не интересовался ее судьбой, вдруг бросит все и кинется ей на помощь? Он даже собственному брату не помог, что уж говорить о ней? Кто она ему? Тварь, которая всегда его использовала? Проститутка, нагулявшая детей? К вечеру она поняла: нельзя расстраиваться из-за придурков. Ее словно озарила эта гениальная мысль. Она подошла к зеркалу, посмотрела себе в глаза и очень четко произнесла:
— Маша, тебе все равно.
И ей стало все равно.
Только через некоторое время с ней стало происходить что-то странное. Она не могла остановиться, появился азарт. Она знакомилась с новыми и новыми мужчинами, и хотелось еще и еще. Она улыбалась себе по утрам, предвкушая славную охоту вечером, и думала: зачем останавливаться на одном, если можно иметь несколько? А когда Йоахиму удалось распутать это сложное дело и выйти на реального заказчика фрау Каулитц, она с удовольствием отпраздновала с ним их большую победу. В тот день в полицейском участке она снова увидела человека, который сломал ее. Только теперь она была не маленьким забитым воробушком, который так отчаянно нуждался в его защите, она была весела, кокетлива и хороша собой. Она громко смеялась, игриво смотрела на адвоката и постоянно касалась его руки. Она знала, что бывший любовник не спускает с нее глаз, она замечала, как его губы сжимаются от ревности, как зло прищуриваются глаза, как нервно дергаются нога и кадык. И от этого ей становилось еще веселей. Она то и дело скидывала волосы, открывая шею, касалась сережки в мочке, длинная цепочка от которой елозила по ключице, закусывала губу и смеялась. Ей было все равно...
Но вечерами она как и прежде ждала его. С ним не надо было играть, изображать из себя обольстительную дрянь, поступать цинично. С ним можно быть мягкой и ласковой, говорить нежности, баловать своим вниманием и искренне им восхищаться. Он много работал, редко звонил, иногда писал трогательные смски, а она скучала по их приятной болтовне и ждала его каждый вечер, по возможности стряпая его любимые блюда. Она много думала о нем и об их отношениях, пыталась читать умные психологические книги, советовалась с Родриго (впрочем, от этой глупой затеи она быстро отказалась, ибо выслушивать потом его поток желчи у нее не было ни малейшего желания), но ответа так и не нашла. В ее душе был резкий диссонанс — то, что она видела и чувствовала, очень отличалось от того, что он говорил и она знала. Он смотрел на нее по-особенному. Он трепетал, когда дотрагивался до нее. Он улыбался мягко-мягко. Он как будто светился изнутри. Она тянулась к его теплу, мечтала в нем согреться. Он заботился о ней и моментально вставал на защиту. Рядом с ним она чувствовала себя уверено, как за стеной. Но... Он всегда был для нее только братом тогда еще мужа. И он вел себя, как брат тогда еще мужа, общался с ней, как брат тогда еще мужа, держал дистанцию и никогда ни при каких обстоятельствах не позволял себе лишнего. Он всегда был для нее самым близким и надежным другом, и сейчас он всячески это подчеркивал — друг, друг, друг. Только вот в последнее время он ведет себя не как друг... Смотрит на нее не как друг... Даже касается ее не как друг. В такие моменты у нее и начинался тот самый диссонанс — ей казалось, что он врет, она всё чувствовала как-то иначе, не так, как он говорил. Как? Она еще не очень понимала и старательно прогоняла от себя все неправильные мысли. Он — табу, которое нельзя нарушать. Он — брат ее бывшего. Он — нельзя, категорически нельзя. Она сопротивлялась своим мыслям, сопротивлялась своему желанию быть рядом с ним, видеть его почаще, дотрагиваться до него. Он постепенно заполнял собой всю ее жизнь, а она боролась сама с собой, понимая, что проигрывает эту битву. Однажды она все-таки решила задать очень главный для себя вопрос. Он мучил ее давно и полученный ответ должен был или успокоить сердце, или... Успокоить сердце и ум, да. Он должен был лишить ее иллюзий, которых она сама себе настроила, и привести чувства в относительный порядок. Накануне она несколько раз потренировалась перед зеркалом, на все лады задавая самый волнительный вопрос, представляя его ответы и просчитывая свою возможную реакцию. Но в последний момент не смогла, струсила. Поняла, что не готова услышать на свой прямой вопрос его откровенный ответ, что это может разрушить ее мыльный пузырик счастья, которого у нее и так нет:
— Зачем ты все это делаешь для нас?
Он замялся, а потом, заикаясь, выдал:
— Потому что ты моя семья.
Она разочарованно ухмыльнулась.
Дура.
Всего лишь...
— Семья?
— Да, семья, — кивнул и ушел.
Полоумная извращенка и идиотка! Вообразила, что ему есть до нее какое-то дело! У него есть Сьюзен — красивая дочка богатого папы, а она — девушка с «прицепом» — никому не нужна. Это все Симона. Промыла ему мозги, вот он и бегает, стережет, чтобы не уехала и брату не изменяла. А на самом деле ему на нее плевать. Чувство влюбленности замечательно, но она сейчас, как удобренная почва — кинь зернышко и земля сама всё вырастит, скажи ласковое слово, погладь по голове — и она уже вообразила, что это Любовь. Надо убираться из страны, пока она окончательно не сдвинулась.


Новость о том, что он ее обманул и последние две недели провел не в трудах и заботах, о которых так трогательно рассказывал каждый день, а на пляже в обнимку со Сьюзен, неприятно ее удивила и обидела. Почему он ничего не сказал? Зачем врал две недели, каждый вечер рассказывая о мифических переговорах с мифическими партнерами? А его тупейший разговор про то, что ей нужно найти себе другого мужчину? Это он намекал, что она ему надоела, и он горит большим желанием от нее избавиться? Она чувствовала внутри себя пустоту, обиду и ревность. Одиночество снова навалилось на плечи, начало давить на сознание. Родриго все настойчивее звал в Америку, говорил, что нуждается в ее опыте и идеях, жаловался на тупых и ленивых янки, готов был помочь всем, лишь бы она приехала. Она все чаще стала просматривать объявления об аренде жилья в Нью-Йорке. Да, там она тоже будет одна, но хотя бы никто не будет нагло врать в глаза и угрожать тюрьмой. Она слишком устала...
Вопрос с отъездом был практически решен. Она хотела уехать сразу же после него — попрощаться перед отъездом на гастроли, а потом спокойно собрать документы, отправить вещи в Америку и улететь. Здесь ее больше ничего не держало. Если несколько месяцев назад она еще отчаянно цеплялась за бывшего любовника, рыдала ночами, представляя, как они помирятся, и она вернется в дом, который сама выбирала и который так любила, то теперь она не видела никаких причин, чтобы остаться. Так будет лучше для всех. В Штатах первое время поможет Родриго. С ним будет тяжело — он циничный и прямой, как шпала, — но зато интересно. Там она сможет начать новую жизнь с нового листа с новым мужчиной. У нее все будет новое. Каулитцы своим враньем уже настолько достали, что переезд на соседний континент казался единственным выходом из сложившейся ситуации. И пусть близнецы будут счастливы. Без нее.
Его идея отметить ее день рождения ей очень понравилась. Неизвестно, когда они еще увидятся, и увидятся ли вообще, поэтому хотелось оставить этот день в памяти навсегда. Они шли рядом, наслаждаясь влажным ветром, теплым солнцем и обществом друг друга. Она наблюдала, как он играет с ее детьми, как не боится измазаться, как смеется, носится вокруг, дурачится, и становилось грустно. Он — табу. Он принадлежит другой. Он брат-близнец ее бывшего любовника. Но он был бы таким идеальным отцом для ее детей и таким хорошим мужем для нее самой.
— Целуйте! Ваша жена богиня! Любите ее поцелуями!
Наверное, именно это чувствует девственница перед своей первой брачной ночью. Он держал ее лицо в ладонях, а она вцепилась ему в запястья, чтобы не упасть от страха.
— Целуйтесь же! Покажите мне свою любовь! Я хочу ее увидеть!
Табу — истерично бьется в голове.
Прикосновение его губ. Язык осторожно проникает в рот. Тело прошивает ток. Голова кружится.
Идеальный отец и хороший муж...
Ноги ватные. Пальцы сводит.
Табу.
Он — табу! Нельзя! Нельзя!
Она приоткрывает рот, разрешая ему себя поцеловать.
Ее так давно никто не целовал...
Ей нравилось играть с ним в семью. Они были в ресторане, и он вместе с ней кормил детей и называл ее фрау Каулитц. Они куда-то бесконечно долго ехали в машине, и они наклонялись друг к другу на светофорах, чтобы поцеловать, коснуться пальцев, дотронуться до колена. Он смеялся и любовался ею. Со стороны они, наверное, в самом деле казались самой прекрасной семьей. За последние несколько лет это был первый по-настоящему счастливый день в ее жизни. Вот только она была одна, а у него есть женщина, и всё это — спектакль, который они зачем-то друг другу устроили.
— В чем проблема? — рычал он ей в лицо, явно сдерживая ярость из последних сил. — Перед тобой стоит мужчина, который тебя любит, который хочет быть твоим мужем и отцом твоих детей, решать твои проблемы и терпеть твои заскоки. Вот он я, весь твой. Бери. Пользуйся.
На секунду ей показалось, что мозг, который длительное время пребывал в анабиозном тумане, вдруг вернулся в реальность и заработал. Это же очевидно. Симона здесь ни причем. И эти взгляды... И этот трепет... Он просто всегда ей врал! Все это время он ухаживал за ней и врал, что они друзья!
— Я люблю тебя. И любил всегда. Уже много лет.
Билл же всегда говорил, ревновал, устраивал скандалы. Он знал, он чувствовал, он боялся своего брата. Билл до дрожи боялся, что однажды чувства близнеца выйдут из-под контроля, и он заберет ее. Поэтому он выжил соперника из их дома. И, даже избавившись от конкурента, его все равно не переставал преследовать призрак близнеца и страх потерять ее...
— Мари, посмотри на меня. Я любил тебя все эти годы. Пока ты была с братом, я не позволял себе даже думать о тебе, но сейчас...
Табу! Табу! Табу! Он — табу!
— Дай мне шанс.
Табу... Он брат...
— Да-да, я брат Билла. Давай хотя бы попробуем... Я хочу быть с тобой. Сегодня я понял, что хочу иметь семью. Я, ты и дети. Наши дети. Дай мне шанс.
С этим надо переспать.


Новые отношения вернули ее к жизни в буквальном смысле этого слова. Она расцвела, перестала крушить мир и уничтожать людей вокруг себя, старалась как можно больше времени проводить с детьми и как можно чаще заходить в гости к его матери. Ей надо было с кем-то делиться своей радостью. Она ждала его звонков, и они подолгу болтали. Она знала, что он подглядывает за ней вечерами, и иногда дразнила его. Нет-нет, ничего такого, за что ей было бы стыдно, всё в рамках приличия и рассчитано исключительно на его богатое воображение.
— Мари, прости за вопрос, у вас с Томом отношения? — Симона смотрела на нее спокойно, в голосе не было ни трагедии, ни угрозы, ни даже удивления.
Она смутилась и опустила голову.
— Том любит тебя. Я бы не хотела узнать, что ты через интрижку с ним решила отомстить Биллу.
Она тут же выставила колючки, заявив с ядовитой усмешкой:
— Билл сам себе отомстил, когда женился на секретарше. А Том... —замялась, сильно покраснев. — Он предложил мне... Честно говоря, боюсь представить, что вы теперь будете думать обо мне. Между нами еще ничего не было... Он попросил... Всё еще можно остановить... Только скажите, я немедленно все прекращу.
— Мари, ты взрослая женщина и сама знаешь, что делать. Но у меня два сына. И за каждого я убью.
— Я поняла, — кивнула она, низко опустив голову. — Я скажу ему... Вы правы, отношения с Томом аморальны. Я и сама это понимаю... Я уеду, Симона. Не хочу портить жизнь вашим сыновьям.
— Я не говорила ни про аморальность ваших с Томом отношений, ни про то, чтобы ты их прекращала, ни тем более про то, что тебе надо уехать, потому что ты якобы кому-то портишь жизнь. Я просто напомнила тебе, что не надо играть с Томом, чтобы отомстить Биллу.
— У меня от него дети. Как я буду мстить отцу своих детей, если мне так помогает его семья?
Теперь говорить с ней о Томе и про Тома стало гораздо легче. Она рассказывала свекрови о том, как часто он звонит, как у него дела, рассказывала о своих мыслях, вспоминала, как они вместе гуляли и как он играл с детьми. Она много смеялась и улыбалась. Ей хотелось петь и танцевать, кричать всем о своем счастье. Она любит и любима. Она так счастлива.


Она смотрела на него спящего и улыбалась. Сегодня была волшебная ночь, и хоть она почему-то безумно стеснялась и была совершенно пассивной, он показал ей небо в алмазах, и ангелы пели той ночью, и она тонула в наслаждениях, а мир казался таким нежным и ласковым. И хотелось плакать и смеяться, хотелось прижиматься к нему, целовать его руки, как он целовал ее, хотелось быть его, принадлежать только ему, хотелось подарить ему всю себя, родить ему много-много маленьких принцесс и умереть на минуту раньше него, чтобы никогда не познать горя расставания.


— Маша! Машенька! Маша! Что с тобой? Маша! Что случилось? — няня трясла ее изо всех сил, вырывая из лап сна.
Она с трудом разлепила глаза.
— Что случилось? Господи, я думала, что ты отравилась! Что произошло? Маша! Что с твоей головой? Что с квартирой? Маша! Что случилось?
Она обвела мрачным взглядом разгром в комнате, встала и, как пьяная, пошла прочь.
— Маша! Машенька! — бежала за ней няня.
— Выкиньте постельное белье, — попросила хрипло.
— Что случилось?
— Ирина Васильевна, прошу, позвоните мне на работу, скажите, что я серьезно заболела.
— Да, я позвоню. Что случилось?
Она громко не то усмехнулась, не то всхлипнула:
— Том Каулитц женится на «золотой девочке» Сьюзен Бригманн. Об этом с ночи кричит интернет, и, полагаю, с утра пишут газеты.
— Господи, помилуй... — ахнула женщина. — Но как же...
— Как? — она резко повернулась. — А вот так! Вот так! Так! Все это было игрой! Ложью! Обманом! Спектакль для одного зрителя! Браво! Станиславский должен быть доволен!
— Это какая-то ошибка... — бормотала няня. — Он же так тебя любит...
— Ирина Васильевна, мне надо в парикмахерскую, чтобы голову в порядок привести. Пожалуйста, вызовите службу клиринга, чтобы тут убрали, и позвоните мне на работу. Если будет звонить Том, то у нас все в порядке, вы ничего не знаете. Общайтесь с ним так, словно ничего не произошло. Ни слова про меня или детей. Если будут звонить журналисты, вы ничего не знаете, без комментариев, переводите все на меня. С журналистами ни слова. С детьми гуляйте осторожно, вас могут снять.
— Маша, прости, а Том кем работает?
— Он в прошлом очень известный музыкант, сейчас продюсер достаточно популярной группы. Сьюзен — дочь самого влиятельного в Европе деятеля шоу-бизнеса. Эта женитьба поможет ему в карьере. Для него это очень важно.
Няня покачала головой и шумно вздохнула.
— Он же этим предал тебя.
Она рассмеялась:
— Я привыкла. Это у них семейное. Я тринадцать лет прожила с его братом-близнецом. Том не отец моих детей. Он им родной дядя. Когда мальчиков забрал Югендамт, их родной отец веселился на собственной свадьбе.
— Это тот человек, жена которого чуть не посадила Тома, обвинив в избиении?
— Я вам больше скажу, перед новым годом этот человек чуть не посадил меня, мать своих детей, за организацию покушения на свою жену.
— Не знаю, что сказать... У меня слов нет.
— Ничего не надо говорить. Мне нужна ваша помощь. Я хочу уехать с детьми. Никто не должен об этом знать. Каулитцы меня не отпустят просто так. Они даже могут отобрать детей, лишь бы я не покинула страну. Симона очень привязана к внукам, она пойдет на все, чтобы не дать мне их увезти. Поэтому ведите себя так, как я прошу, — ничего не произошло, все по-прежнему хорошо. Я оплачу вам этот месяц до конца и два следующих, дам рекомендательные письма. Том может приехать среди недели, может позвонить вам, может заехать к вам домой — вы ничего не знаете, все хорошо, я спокойна и радостна, дети в полном порядке. Том ничего не должен заподозрить. Это очень важно. Он не даст мне уехать. А сейчас еще на нас начнут охоту журналисты. Нам надо быть очень осторожными. Я могу на вас рассчитывать, Ирина Васильевна?
— Можешь. Я буду очень осторожна. Не переживай. Когда ты улетаешь?
— Я сегодня должна подготовить документы для посольства. Улечу сразу же, как получу визу. Этим занимается мой друг. Поэтому... Хотите полететь со мной?
— Куда?
— В Америку. Мне будет нужна няня, а вы моим детям стали совсем родной.
— Машенька, спасибо тебе, но у меня тут дети, как же я их оставлю?
— А может... — она жалобно сложила бровки домиком.
— Я сделаю всё, что надо, чтобы защитить детей и помочь вам улететь.
— Спасибо. Я в парикмахерскую. Гуляйте с детьми осторожно. Мы переходим на осадное положение.


Сквозь сон где-то в районе подушки пищал телефон. Она аккуратно сняла с себя ребенка и, стараясь никого не разбудить, полезла за телефоном. Номер был незнакомым. Межгород? Том? Впрочем, он в Хельсинки... Может, деньги на телефоне кончились, и он звонит из автомата?
— Да?
— Мария Ефимова? — спросил незнакомый мужской голос.
И она испугалась, что с ним что-то случилось. Иначе зачем звонить в три часа ночи?
— Слушаю.
— Простите, что в столь поздний час, но нам срочно нужен ваш комментарий.
— Какой комментарий?
— В статью про ваших с Томом Каултцем детей. Как вы можете прокомментировать ваши отношения с Томом в свете новостей, что он женится на Сьюзен Бригманн? Он бросил вас и ваших детей?
— В какую статью? — ошарашено прошептала она, подскакивая с постели и выбегая на кухню.
— В утреннем «Бильд» будет статья о ваших отношениях и детях. Он оставил семью ради «золотой девочки»?
— Без комментариев.
Она судорожно нажала отбой и понеслась к ноутбуку. «Бильд» выкладывает анонсы будущих выпусков на сайте в двенадцать ночи. Она убьет его! Задушит собственными руками! Журналисты теперь не дадут ей прохода! Они все ломанутся фотографировать ее детей! Твою мать! Твою мать! Чертов Каулитц! Так и есть! Те самые фотографии, которые он забыл в кафе! Твою мать! Что же за невезение такое? Что теперь делать? Как защитить свою семью? Спокойно, она выкрутится. Как-нибудь обязательно выкрутится.
До утра она ковырялась в интернет-магазинах и заказывала себе панковскую одежду и цветные парики. Придется кардинально менять имидж. Слава всем богам, что у нее девчачий размер, и она может нацепить на себя практически любую тряпку и сойти за неадекватного подростка. Она выкрутится. С детьми только придется гулять по очереди. Надо проинструктировать няню, что говорить, а что категорически не говорить. Им бы продержаться эти несколько дней до получения визы. Родриго говорил, что к пятнице все будет готово. Она даже из дома теперь выйти не сможет. Чертов Каулитц!


— Тебе сегодня привезут документы и билеты. Самолет завтра в два часа дня. Точнее без пяти два. У тебя бизнес-класс. Твоя задача доехать до аэропорта, пройти в вип и на ресепшен назвать свою фамилию, дальше тебя встретят и проводят.
— А вещи? Детская еда?
— Вещи с собой возьмешь, у тебя на випе все заберут и оформят. Ты идешь без досмотра, как сотрудник американского посольства. Там их человек десять будет лететь. Держись к янки поближе. Все поняла?
— Да.
— Не передумаешь?
— Учитывая, в каком виде я нынче выхожу на улицу, и с какими ухищрениями няня гуляет с мальчиками, мне бы убраться отсюда побыстрее.
— А что твой яхонтовый?
— Думаю, мой яхонтовый затаривается резинками на ближайшие выходные.
— Жестокая ты, Машка. Зачем мужика обламываешь? — рассмеялся.
— Сам меня плохому научил.
— Всё, моя Дюймовочка. Ласточка готова к перелету. Твой волшебный эльф ждет тебя.
— Встреть меня, эльф.
— Я-то встречу. Ты главное задницу свою сюда притащи. А то он сейчас тебе опять на мозжечок надавит, лапшу на уши навешает о своем тяжелом голодном детстве, а ты и рада стараться. Не прилетишь в субботу, в воскресенье прилечу лично и за шкирку тебя оттащу в Штаты. Я понятно объясняю? Целую во все места, дорогая. Жду.


Интуиция у бывшего любовника всегда была развита настолько отменно, что иногда это пугало. Вот и сейчас он поймал ее на выходе. Она как раз отнесла вещи в такси и одела детей. Осталось взять рюкзачок с документами и спустится к машине. Она спешила, потому что вот-вот должен был приехать Том, а ей необходимо уйти до его приезда.
— Привет, — поздоровался он, проходя в квартиру.
— Какие люди, — усмехнулась она, отступая в комнату.
От стресса скулы начало сводить. Она переплела руки на груди, чтобы скрыть мелкий тремор. Дети настороженно смотрели на отца, не делая никаких попыток подойти к нему. Да и сам отец не делал никаких попыток пообщаться с чадами. Ему было неуютно. Он вел себя очень неуверенно. Руки то и дело что-то теребили, трогали. Он осматривался, что-то подмечал для себя, пытался улыбнуться.
— Прикольная прическа.
— Спасибо. Тому тоже нравится.
— Хорошая квартирка.
— Том постарался.
— Район тоже хороший.
— Том выбирал.
Он растянул губы, хмыкнул.
— Я смотрю Том плотно вошел в твою жизнь.
— Не могу сказать, что он из нее когда-либо выходил. К тому же он всегда разгребает твое дерьмо. Этот раз не стал исключением.
— Ты смотрела вчера шоу Рааба?
— Да, ты отлично держался.
— Я хочу положить конец всем сплетням и слухам. Тина лгала мне, оклеветала тебя, брата. Я разобрался со всем. Я бы хотел, чтобы ты вернулась. Детям скоро будет тут тесно, а там дом стоит пустой. У них у каждого будет своя комната... Можно будет садик сделать, как ты хотела... Песочницу... Оборудовать всё для детей. Я, наверное, скажу сейчас банальность, но я очень скучал по тебе последнее время. Вспоминал, как было хорошо с тобой, и скучал.
— Я тоже.
— Может быть, нам снова попробовать быть вместе? Ты одна. Я тоже один. Я хочу, чтобы ты знала, ты лучшее, что было в моей жизни. Я безумно счастлив, что у меня была возможность быть рядом с тобой и изучить все твои родинки. И я очень хочу, чтобы ты вернулась.
— Билл, еще несколько месяцев назад я готова была продать душу, чтобы услышать эти слова. Прости, но я люблю другого.
— Да? — Глаза сузились. — И кто же этот счастливчик? Адвокат? Мой брат знает, что ты наставила ему рога с нашим общим другом?
— Во-первых, я не наставляла ему рога. Мне странно, что за столько лет наших с тобой отношений ты так и не понял главного — я не изменяю мужчине, с которым живу и которого люблю. Я уважаю его. Во-вторых, Том всё знает. На сегодняшний день он знает даже больше, чем мне бы хотелось, чтобы он знал. А еще он знает, кому именно он должен сказать спасибо за тот загул, по какой причине это случилось и с чьей подачи. И, знаешь, за столько времени он ни разу не упрекнул меня в этом, а ты вот опять начинаешь. Билл, давай...
Из коридора послышался радостный детский визг. Черт! Она не успела. Более того, если эти олени сейчас встретятся на одной территории, то драки не избежать.
— Вжжжж, — «летели» дети в гостиную, а у нее кровь застывала в жилах.
Радостная улыбка застыла на его лице. Он переводил взгляд с нее на брата, пытаясь оценить ситуацию и выбрать какую-то схему поведения. Она сама не знала, что делать. Хотелось сорваться с места, схватить детей и сбежать, чтобы ничего не услышать и не увидеть. Сейчас начнутся брачные танцы двух самцов, она не хотела смотреть, как ее будут делить. Он держал ее детей, значит драка на некоторое время откладывается. Билл приосанился, расправил плечи, начал посматривать на близнеца через плечо, горделиво. Внизу ее ждала машина, она уже опаздывала на самолет. Надо как-то разруливать ситуацию и убираться отсюда.
— Мари, я все тебе сказал и мое предложение в силе, не смотря ни на что. Детям будет лучше в родном доме...
Они переругивались. Билл нес какую-то весьма оскорбительную чушь. Том агрессивно тянул одеяло на себя.
— Наигралась в любовь с моим братом? Молодец. Я хочу, чтобы ты вернулась домой, — сказал резко и покровительственно.
Она возмущенно посмотрела на него.
— Она никуда не пойдет.
— Это не тебе решать! Это моя жена и только я решаю, куда и с кем она пойдет.
— Она моя женщина. Ее дети называют меня отцом.
Хотелось завыть. Ударить. Выгнать их. Они ругались, предъявляли свои права на нее. Они перетягивали ее, как канат, совершенно не интересуясь ее мнением. Она для них ничто, вещь, игрушка, главное, урвать, не отдать, выхватить, может быть даже сломать, но вырвать из рук. Два трехлетних мальчика, которые тянут на себя несчастного, трещащего по швам медведя. Два кобеля, выясняющие, кто будет крыть суку этой весной. Это выглядело настолько мерзко и отвратительно, что ее затрясло, затошнило, порвало на части от негодования.
— Ничего, что я тут стою? — остановила она их спор.
— Мари, если тебя надо поуговаривать, или что ты там себе навыдумывала, говори сразу...
Красуется. Для него вернуть ее — это дело престижа и не более того. Она всегда была его маленьким трофеем, зверушкой, собачонкой. Сейчас собачонка сбежала и ее надо вернуть. Эй, несите поводок и ошейник! Хозяин пришел! Пора заканчивать с этим затянувшимся последним актом. Зрители в зале уже не смеются, а раздраженно зевают. Последний монолог главного героя перед финалом и эффектный уход со сцены.
— Мари, я объясню...
— Конечно. Когда-нибудь.
— Мари, — схватил за плечи.
— Том, давай поговорим завтра?
— Сегодня, — уперто сказал он, доставая из кармана кольцо. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, матерью моих детей.
В голове творился какой-то тарарам. Что-то не сходилось во всем этом. Была какая-то неправильность. Как он может жениться сразу на двух? Это ложь! Не ведись! Ни в коем случае не ведись! О его свадьбе писало так много газет, показывали видео, где он, улыбающийся и довольный, весь вечер под ручку со Сьюзен рассекает на банкете в честь дня ее рождения. Нет, это все ложь и обман! Он не может отказаться от Сьюзен и тех перспектив, которые у него будут с ней. Никто добровольно не откажется от такого богатства. Он врет. Он снова врет!
— Давай завтра, — попросила осторожно.
— Мы поговорим сегодня. Подожди меня на детской площадке.
Он протягивал ей кольцо, а она держалась из последних сил, чтобы не разреветься, не повиснуть у него на шее, не зацеловать. Она должна уехать. Ее ждут. Ему выпал такой шанс со Сьюзен, он не должен отказываться, иначе его разорят. Он должен выплыть и спасти семью, а с ней он утонет. Она слишком сильно его любит, чтобы позволить утонуть. Вместе они не справятся. Она отпускает его. Спасайся и спасай свою семью. На прощание коснуться его спины и прислониться лбом к плечу. Он сможет, она верит в него. Он спасется. Он сжал ее кисть и поцеловал.
— Я догоню. Верь мне.
— Догоняй. Я буду ждать.
Резко развернулась и ушла, уводя детей за собой.
Спектакль окончен.
Занавес.


— Он меня бесит! — она села перед ним в кресло и швырнула ручку на стол.
Мужчина, не отрывая взгляда от монитора, поморщился и почесал затылок.
— Уволь его.
Она смутилась, неуверенно пожала плечами.
— У него семья... Дети...
— Тогда не ной.
— Я не знаю, что делать. У нас сейчас работы выше крыши, а он тупо саботирует все указания, тыкая мне в нос трудовым договором и нормативами. В гробу я видала его нормативы и трудовой договор!
— Уволь его.
— Что ты заладил? Может, поговоришь с ним? Так сказать, как наш биг босс.
— Маша, сделай одолжение, решай проблемы в своем коллективе самостоятельно. Я дал тебе все полномочия. От тебя мне нужен результат. Каким образом ты его добьешься — вообще меня не колышет.
— Родриго! Я его не нанимала!
— Ты с ним работаешь. Если тебя не устраивает качество работы, то уволь его и дело с концом. Всё. Не вижу смысла обсуждать это дальше. Я тебя не за этим позвал. У меня для тебя есть три новости. — Он вальяжно развалился в кресле и небрежно кинул ей тоненькую папочку-скоросшиватель.
— Что это? Приказ о моем увольнении? — скривилась она, осторожно открывая папку и рассматривая непонятные графики и ровные столбцы цифр.
— Рейтинги! Машка! Я сделал ставку на ту лошадку! Белые начинают и выигрывают! Ты моя золотая жила! — довольно напевал и пританцовывал он, сидя в кресле. — Фуф! САМ, — многозначительно указал пальцем в потолок, — доволен.
Она засмеялась:
— Представляю, как крутой Родриго, который всегда клал и кладет на всё и на всех, бегает на цырлах перед президентом. — Она свесила ручки на груди, высунула язык и быстро задышала.
— Тссс! Тихо ты! — цыкнул на нее, страшно выпучив глаза. — О президенте или хорошо, или никак. Когда я стану президентом этой шараги, — он снова важно развалился в кресле, закинул нога на ногу и растопырил пальцы, — я тебя за такие слова уволю.
— Ну и сам будешь себе рекламные бюджеты зарабатывать, — отзеркалила она его.
Он самодовольно заулыбался и ласково, но с явной издевкой в голосе, проворковал:
— Курочка ты моя золотояйцанесущая! Нет, ну какой же я молодец все-таки!
— Рада за тебя, — отложила она волшебную папку в сторону. — Давай теперь новости выкладывай.
— Вторая хорошая новость...
— А это была первая хорошая новость? — скептически приподняла она бровь.
— Окей, сразу перейду к третьей. Ты летишь в Вашингтон.
— Нафига?
— На семинар. Я не могу, поэтому Джина перебронировала отель и билет на самолет на тебя. И чтобы завтра вечером была на рабочем месте. Мне нужен от тебя план работы на ближайшие три месяца.
— Что значит завтра вечером? — нахмурилась она.
— Утром выступишь, а вечером обратно на работу. Что не так?
— Что я сделаю? — вытаращила она глаза. — Ты в своем уме?
— Маша, работу надо работать. Кто тебе сказал, что будет легко?
— Тогда я не выйду завтра на работу. Или ты хочешь, чтобы я сдохла?
— Ничего с тобой не случится. На тебе пахать можно. Мне нужен от тебя подробный план работы.
— Я могу его сделать в самолете или вечером в отеле. Не хочу, после всех этих стрессов с перелетами тащиться еще на работу и стрессовать от тебя.
— Ох, как ты меня заколебала, нытик несчастный. Хорошо. Такси будет через два часа. Самолет через четыре часа. Деньги возьми в бухгалтерии, Джина уже распорядилась. Я тебе сейчас тезисно накидаю, о чем ты будешь говорить, ну а дальше чистая импровизация. Я в тебя верю. Говорить ты всегда умела.
— Родриго, я никогда в жизни не выступала с докладами.
— Не страшно. Тема легкая. Это международный симпозиум «Обучение креативных продюсеров». Твоя тема «Продюсирование в XXI веке — проблемы взаимодействия продюсеров и киношкол». Расскажешь о требованиях, предъявляемых к продюсерам, которые нанимаются к нам на работу. Вот и всё. Извини, дружок, мне некого больше послать. У меня завтра очень важное совещание, я не могу его пропустить, иначе наш отдел не получит повышение зарплаты в новом году. Пока звезды благоволят, я планирую выбить максимальный бюджет. Ты же хочешь зарабатывать еще больше, мой маленький жадный друг?
— Отмени свое выступление.
— Не могу, я обещал. А чтобы тебе не было так страшно и грустно, я тебя все ж порадую второй хорошей новостью — вам дали бонус. Лично тебе и твоей команде. Бонус отличный. Но пропьете вы его только в день зарплаты. Поэтому, занимайся делами, такси будет ждать ровно в пять у подъезда.
— Я домой схожу.
— Зачем? Ты всего на полдня летишь.
— За зубной щеткой, — фыркнула.
— Иди лучше «пообедай» оператором. Он меня тоже подбешивает. Ни в чем себе не отказывай, курочка моя кровожадная. Порви его.
— А если профсоюзы встанут на его защиту? — хищно ухмыльнулась она.
— Забей им стрелку. Я подъеду, — пожал он плечами и снова уткнулся в монитор.


— Билл, это не покатит. Сейчас кризис. Модные дома закрываются. Сотрудников увольняют. Нужны серьезные вливания на раскрутку твоего нового бренда.
— Ты не понимаешь, я хочу рискнуть. Тут или мы выиграем и заработаем миллионы, или проиграем...
— Мы потеряем всё.
— От разработки концепции до изготовления уйдет много месяцев. Кризис кончится.
Она покачала головой. Идея была очень интересной, но...
— К тому же на что мне ты? Тому студию раскрутила, а мне не хочешь помочь? Я все-таки тебе муж.
— Я хочу, милый, очень хочу. Но у Тома риски были минимальными и вложения фактически разовые. Все остальное сделали наши с ним связи. И пусть еще не отбились деньги, но студия приносит регулярный небольшой доход. Если Том сейчас грамотно поведет свой бизнес, то сможет упрочить свои позиции. Ты же сам знаешь, что такой хорошей студии в Германии еще не было. То, что предлагаешь ты — креативно, но рынок забит подобными идеями. Одежда и украшения для мужчин продаются на каждом шагу.
— Но я хочу делать классную одежду для мужчин.
— Билл! Пойми! Это не свободная ниша, какую занял твой брат, это индустрия. В индустрии кризис. Мы потеряем деньги.
— Не потеряем, — упрямо сжал он зубы. — Ты просто в меня не веришь.
— Я верю исследованиям маркетологов, которые не рекомендуют сейчас рассматривать данное направление в качестве основного источника дохода.
— Ненавижу, когда ты начинаешь умничать.
Она недовольно вздохнула.
— Это фактически прямая цитата из их исследования. Билл, может быть объединить ваши с Томом усилия? Ты же умный, ты знаешь все изнутри, ты выкормлен сценой. Том всё один не потянет, а вдвоем вы бы многого смогли добиться.
Он удивленно посмотрел на нее:
— Почему бы Тому не помочь мне? Он отлично рисует. Мог бы заняться дизайном. Почему ты помогаешь Тому, но не хочешь помочь мне?
— Я тебе уже объяснила. Вы отлично работаете в паре. Ты очень креативный, Том сечет в бизнесе. Если вас сложить, то получится идеальный человек. Поодиночке вы слабее.
— То есть я не секу в бизнесе? — глаза горели от возмущения.
— Сечешь, — сдалась она, недовольно отворачиваясь.
— Но Том сечёт лучше?
— Перестань.
— Поэтому ты постоянно торчишь с ним в этой гребаной студии, а на меня забиваешь?
— Никто на тебя не забивает. Я лишь высказала свое мнение, что бизнес Тома будет более успешным, а если вам объединиться, то...
— То я неудачник?
— Билл! Твою мать! Я ни слова про это не сказала! Хочешь шить футболки — шей! Не надо все передергивать!
Он загорелся новой идеей. Что-то делал сам, что-то делали по его эскизам. Они сняли небольшое помещение в центре города под будущий магазин. Работа шла полным ходом. Она изучала рынок, ездила на встречи, продумывала, как лучше раскрутить магазин. Советовалась с Родриго, аналитики которого и делали ей большинство исследований. Она понимала, чем они рискуют, поэтому пока ее до мозга костей креативный супруг творил, она готовила для него почву. Они должны были выстрелить, агрессивно войти на рынок, занять свое место под солнцем. Они не могут проиграть. У них только один шанс.
Показ первой коллекции прошел на ура. Она заманила на это мероприятие всех журналистов, которых знала, пригласила важных для дела людей. Он светился как прежде, охотно общался с прессой и нужными людьми, а потом они прочитали в газетах, что публика креатив не оценила. Это был грандиозный провал, закончившийся не менее грандиозным скандалом. Он обвинил ее в провале, в полнейшем непрофессионализме, договорился даже до того, что она специально все подстроила. Она ужасно обиделась, распсиховалась и не разговаривала с ним неделю. Он тоже с ней не разговаривал. Потом все опять завертелось-закрутилось. Том, давно подумывавший о собственной группе, поучаствовал как член жюри в каком-то музыкальном конкурсе юных талантов, отобрал, с его точки зрения, самый рабочий материал и слепил из него группу. Она переключилась на более знакомое ей дело — общение с музыкальными СМИ. Несколько оригинальных ходов снова подсказал Родриго, напомнив о том, что в данной ситуации важно не количество информации, а то место, откуда ее смогут увидеть нужные люди. Ей на ум пришла история с одной певицей, чуть ли не единственный плакат с которой повесили около редакции телевиденья. Проковырявшись полночи в интернете, она нашла подробности и придумала собственный план раскрутки группы. Тому ее мысль не понравилась, но он позволил ей рискнуть. Нельзя сказать, что результат был ошеломительный, но он явно превзошел все ее ожидания. Группа постепенно выходила из тени, появились эфиры, съемки, интервью. Она приезжала домой заполночь совершенно счастливая, рассказывала ему, как придумала то и это, как сработала та или иная ее идея. Он язвил и усмехался. Ей казалось, что его задевает ее успех. Она перестала с ним делиться, чтобы не делать неприятно. Его магазинчик работал в сильный убыток. Она не знала, как ему помочь, все ее робкие предложения он воспринимал как личное оскорбление. Она перестала предлагать...
То, что он изменил, она поняла сразу же. В каждом его движении был какой-то вызов. Взгляд жесткий, колючий, наглый. Речи пренебрежительные. Еще и Том зачем-то съехал из их общего дома, сообщив, что решил жить с девушкой более уединенно. Она ужасно расстроилась — он всегда защищал ее перед братом, вынуждая того контролировать поведение, сейчас же она осталась наедине с человеком, который начал давить ее морально, зло высмеивать, тонко и завуалировано оскорблять. Она «проглотила» его первый раз, решив, что сама во всем виновата, стала больше бывать дома, пыталась наладить отношения, поговорить, как они делали это всегда. Он все чаще с ехидством припоминал ей брата. Она ловила себя на том, что постоянно за все оправдывается. Он начал гулять едва ли не в открытую, и при этом контролировал каждый ее шаг, регулярно устраивая сцены ревности. Его не останавливало ничего: он мог завестись от взгляда случайного прохожего, от ее улыбки не ему, от ее задумчивости не к месту. В какой-то момент она поняла, что безумно устала. Собрала вещи и уехала на пару недель на море, написав ему смс, что ей надо прийти в себя и решить, как жить дальше. В ответ он прислал ей пожелание не утонуть и поставил подмигивающий смайлик. Она проревела полдня и решила после отпуска поехать сразу к маме.
— Родриго, посмотри документы, которые я тебе переслала. Меня все это очень напрягает. Я правильно понимаю — это жопа? Там выписки со счетов и уведомление, что в случае, если долг не будет погашен, через пять дней у нас отберут дом?
— Не трындычи, — осадил он ее.
Она тут же заткнулась, нервно прижимая трубку к уху. Он пару минут молчал. Наконец хмыкнул:
— Нет, Маша, неправильно ты это понимаешь.
— Слава Богу! — облегченно выдохнула она.
— Это, Маша, называется другим словом. Я бы порекомендовал тебе купить самые дешевые целлофановые пакеты. Причем сделать это в ближайшее время.
— Зачем? — испугалась она.
— Ну как зачем? Потому что денег вам не хватит даже на самый дешевый гроб без обивки.
— Твою мать... И что делать?
— Я же сказал, купить пакетов, пока у тебя есть хотя бы пара центов. И не храни их дома. Иначе их тоже опишут.
— Прекрати! Я серьезно!
— Если тебя интересует, как бы я поступил в этом случае, то я бы срочно валил из страны. Впрочем, это ничего не решит.
— Почему?
— Маш, че ты тупишь?! Потому что счет идет на часы. У вас просрочка больше полугода. Сейчас они передают дело в суд, а потом описывают имущество. О чем тебя честно предупредили: через пять дней на вас подадут в суд и будет наложен арест на все имущество. Максимум, что вы можете сделать, это договориться о реструктуризации долга. И то, подозреваю, что ему это не светит с таким минусом. У твоей звезды полей и огородов отберут всё, включая его трусы за пятьдесят центов.
— Он не носит такие трусы, — мрачно пробормотала она.
— Тем хуже для него.
— Спасибо за консультацию. Давай, пока, я тебе позвоню.
— А поговорить? — обидчиво протянул он.
— Потом поговорим. Мне сначала надо к Тому съездить. Рано еще пакетами запасаться. Том погасит долг. Он не оставит его в беде.
— Я бы не стал ничего гасить. Впредь умнее будет.
— Родриго, между прочим, я живу в доме, который через пять дней у нас отберут. Извини, я только что повесила новые шторы на окна, и они мне очень нравятся. Том — единственный, кто может защитить мои шторы от этих вымогателей.
Неделя выдалась трудной. Сначала она выудила у него все договора с банком и залоговые документы на дом. Потом юрист и бухгалтер Тома их тщательно изучили, после чего было решено, что дешевле оплатить — реструктуризация им действительно не грозила. Том поворчал-поворчал, но деньги на счет «мелкого» перевел. По дороге домой она широко улыбалась, прижимая к груди сумку, в которой лежала бумажка из банка, что они более ничего никому не должны. Выкрутилась. Осталось уговорить его закрыть магазин, который их разорил.
— Кто тебя просил лезть в мои дела?! — орал он на весь дом, который она с таким трудом отстояла.
— Успокойся... Я все объясню... — лепетала она.
— Что ты объяснишь?! Кто просил тебя выставлять меня перед всеми ничтожным посмешищем?! Какого черта ты лезешь в мои дела?! Кто тебя просит?! Кто вообще тебя просил лезть в мою жизнь?!
— У нас семья... — неуверенно отступала она от взбешенного мужчины. — Я не хотела...
— Я не слышу ответа на свой вопрос — какого черта ты позволяешь себе лезть в мои дела?!
— Они бы отобрали дом, Билл... Отобрали бы всё — машины, вещи, украшения... Мы бы остались на улице...
— Да мне плевать!
— А мне нет! Я люблю этот дом! Я столько сил в него вложила! Я не хочу, чтобы его отобрали! Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось!
— А я не хочу, чтобы ты лезла в мои дела! — всплеснул он руками. — Но ты все равно лезешь!
— Билл, надо отказаться от магазина. Он слишком дорого нам обходиться.
— Это не твое дело!
— Моё! Твои неудачи прямиком бьют по мне! Мы по уши в дерьме! Я поддерживала все твои идеи, но они нас разорили! Спасибо Тому, что оплатил все твои долги! Почему бы тебе не заняться тем, что ты делаешь лучше всего на свете — музыкой? Посмотри на Тома...
Его глаза почернели, губы изогнулись, брови сдвинулись. Она запнулась и отступила еще на пару шагов.
— Вот и проваливай к нему, — прошипел он. — Он ведь не такой неудачник, как я, да?
— Билл, ну что ты такое говоришь? — сказала робко, и тихо добавила: — Ты же знаешь, я люблю только тебя.
— Пошла вон! — заорал он, запуская в нее тарелкой, которую она так некстати оставила утром на журнальном столике.


Весь предыдущий день у нее было очень мутно на душе. Она, нахмурившись, слонялась из угла в угол, покрикивала на подчиненных, которые активно действовали ей на нервы своим тупизмом. Потом отпросилась и ушла с работы после обеда, надеясь, что бесцельная прогулка по городу развеет ее сомнения. Раздражало буквально всё. Накопившаяся усталость и нерешенные проблемы требовали выхода в виде громкого скандала в какой-нибудь забегаловке или магазине. Она пришла домой и легла спать еще до того, как няня вернулась с детьми с вечерней прогулки. Но и ночь не принесла ей успокоения. Она была молчалива и грустна.
— Маша, это очень глупое решение. Может, ты еще подумаешь? — осторожно произнесла няня, протягивая ей сумку перед выходом.
— Уже подумала. Третьего ребенка я не потяну.
— Маш... — жалобно сложила девушка бровки домиком.
— Лер, не дави мне на нервы, — огрызнулась она. — Мне и так паршиво.
— Хочешь, я откажусь от своей зарплаты? — прошептала с отчаяньем. — Тебе сразу же станет легче.
Она бросила на нее скептический взгляд и хмыкнула:
— Да, твоя зарплата, конечно же, спасет отца русской демократии от разорения.
— Маш, ну пожалуйста.
— Иди, там Сашка уже проснулся. Слышишь, бормочет?
— Ты совершаешь ошибку, — с обидой в голосе произнесла она. — Победа достается тому, кто вытерпит на полчаса больше, чем его противник. Японская пословица.
— Самое трудное — познать самого себя, самое легкое — давать советы другим. Фалес Милетский, — парировала она, взглядом указывая в сторону детской.
Лера поджала губы, прищурилась и бросила:
— Истинная любовь сказывается в несчастье. Как огонек, она тем ярче светит, чем темнее ночная мгла. Леонардо да Винчи. — И гордо удалилась.
Она какое-то время смотрела ей вслед, а потом недовольно буркнула:
— Дура.
А что она может сделать? Снять квартиру больше? Значит, платить больше. А где деньги взять? Где взять деньги на еще одну няню, потому что Лерка — малолетка, которая с еще одним ребенком не справится, да и уедет она, когда виза кончится? Лера вообще не вариант. Где взять время на третьего ребенка, если она и старшим мальчикам внимания почти не уделяет, потому что круглосуточно на работе? Мысль поехать к маме и привлечь ее к воспитанию внуков, она отмела почти сразу. Туда время от времени без какого-либо предупреждения наведывался Том, которого она видеть до сих пор не желала, зато мама была в полном восторге и даже весьма активно требовала, чтобы она простила «несчастного мальчика», прекратила дурить и вернулась. Ага! Приходите смотреть! Можно было бы улететь в Москву, но и там за эти злополучные два месяца Том вынес мозги всем ее друзьям и знакомым, наведавшись к каждому лично. Те же яйца, только в профиль. Здесь хотя бы Родриго поддерживает и защищает, в России помощи будет ждать неоткуда, а одна она не вытянет. Хорошо, что Том не сможет вычислить Родриго. Полинка обещала ничего ему не говорить и никаких координат не давать, а найти Родриго по одной из самых популярных фамилий дело гиблое. «Мало ли в Бразилии Педров», как говорится.
— Вот тут и тут распишитесь, — указала врач ручкой в два места на листе. — Вы предупреждены об ответственности и понимаете, что после операции могут быть осложнения. Претензий не имеете.
Она кивнула и расписалась.
— Медсестра проводит вас в палату и возьмет необходимые анализы. Потом вы сможете принять душ и переодеться в нашу одежду (она стерильная), почитать журналы, послушать музыку, отдохнуть. Когда результаты будут готовы, вас пригласят. После операции вы можете пробыть у нас до вечера или до завтрашнего дня, если почувствуете в этом необходимость.
Снова кивнула. Она почти не слушала. Нос щекотало. Глаза были влажными. Он так хотел... Она должна. Боливар не выдержит троих.
Дальше все было, как в тумане. Пришла милейшая девушка, взяла у нее кровь из вены. Прощебетала что-то про погоду и так надоевшие дожди. Потом она лежала на кровати и смотрела в потолок, а по вискам противно текли слезы, попадали в уши, делая еще неприятнее. Она старалась не вспоминать, как однажды ночью много лет назад, когда они гуляли по городу после концерта, он рассказал о своей мечте о маленькой принцессе, как она смеялась над его наивной глупостью. Как он радовался, когда она забеременела, как осторожно к ней относился и оберегал, отправляя с работы пораньше в дом, который она в глубине души ненавидела больше всего на свете. Как искренне признавался брату в зависти и мечтал, что Сьюзен тоже подарит ему маленьких близнецов. Она не думала о том, как он ломился к ней в квартиру, а она стояла под дверью и едва сдерживала слезы, потому что не его она ждала. С каким трепетом он впервые взял на руки ее сына. Как заботился о них, гулял и играл с детьми. С каким восторгом рассказывал, как Саша назвал его папой, а она ужасно в этот момент ревновала его к собственным детям. Как он защищал ее и мальчиков перед Биллом на Рождество. Как сорвался с гастролей и прилетел к ней, когда она болела. Как суетился, нервничал и переживал, пока ее осматривала врач. А потом успокоенный лежал рядом — такой теплый и удивительно родной. Как врал ей и изворачивался, жалобно смотрел в глаза, ловил каждое слово, хватал за руку. Как вцепился в детей в день их отъезда. Она не думала об этом. Она одна во всем виновата. Виновата, что поверила ему, что не предохранялась, даже в его предательстве она виновата. Хороших не предают. С хорошими так не обращаются. Хороших не бросают.
— Миссис Ефимова, пойдемте. Все готово.
Она шла за медсестрой по коридору, как зомби. По щекам текли слезы.

— Мари, я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Ты даже не представляешь, как я этого хочу. Если ты считаешь, что Билл — твое счастье, хочешь, я вас помирю? Я из шкуры вон вылезу, но помирю вас. Хочешь?
— Ты откажешься от меня?
— Откажусь. Если ты будешь с ним счастлива, то откажусь.

Ей указали на кресло. Она на полусогнутых забралась и легла поудобнее. Откуда-то она слышала, что если ноги положить неправильно, то пережмутся вены и ноги затекут.

— Я люблю тебя и наших детей. Пожалуйста, дай мне шанс. Я все сделаю ради тебя. Я постараюсь быть тебе отличным мужем и не огорчать. Дай мне шанс. Я хочу быть с тобой. Сегодня я понял, что хочу иметь семью. Я, ты и дети. Наши дети.
— Том, я очень любила твоего брата. Ты сможешь жить с этим?
— Смогу. Ради тебя я все смогу. Дай мне шанс.

Врач что-то говорила ей. Она смотрела на нее и понимала, что не понимает ни слова. От этого ей становилось еще хуже. Она смотрела на окружающих глазами побитой собачонки и хлюпала носом.

— Ты подумаешь обо мне перед сном?
— Ты хочешь, чтобы я о тебе подумала?

— Сейчас я введу вам наркоз. Мы вместе досчитаем до пяти. Не надо плакать. Это не больно и не страшно.

— Зачем ты это сделал?
— Посмотри на меня, посмотри на себя — представляешь, какие у нас будут дети?

Раз.

— Принцессу. Хочу маленькую принцессу.

Два.

— Парни, вы же не подведете меня?

Три.

— Подари мне принцессу.

Четыре.

— Нет! Пожалуйста! Нет! Я против! НЕТ!!!

Пять.