Глава 26. Шпанс. Мохнатое чудище
Спустя несколько дней, наскоро позавтракав, мчусь к жилищу Шпанса. Тот редко приходит в столовую, предпочитая живым людям свои микросхемы и железяки. Негромко постучав, мнусь у порога. У меня в запасе всего полчаса, иначе Биргер точно шкуру спустит – второе опоздание он простит, только если ты умер.
Наконец дверь открывается и в проёме, пошатываясь, появляется Шпанс. Его иссушенное морщинами лицо сегодня кажется ещё более жёлтым, чем раньше.
– Неужто пожаловала? И года не прошло... – бубнит старик, закашливаясь. – Ты должна была прийти ещё несколько дней назад.
– Так получилось, работы много было... – вру я.
– Ладно, заходи. На бардак только не смотри.
Шаркая, он скрывается внутри, оставив дверь открытой, так что я следую за ним.
С улицы жилище казалось больше, по факту здесь всего две комнатушки. И в каждой, куда ни кинь взгляд, лежат спутанные мочалкой провода. На письменном столе стоит моновизор, у которого снята защитная крышка и все внутренности вывалены наружу, точно человеческие кишки.
Сесть негде – повсюду – на стульях, на полках, и даже на стареньком диванчике – какие-то запчасти, схемы, чертежи. Сразу видно, что Шпанс помешан на своих технических штучках.
– Ну? – он стоит, уперев руки в боки и выжидательно на меня смотрит. – Рассказывай...
– Э-э... Что рассказывать-то?
– Всё! – безапелляционно требует он. Потом подходит к диванчику, сгребает своё добро в сторону и тяжело садится. – Рассказывай всё, что помнишь. Шаг за шагом.
И я опять перечисляю, как именно мы с Шарлой добирались до Хранилища, но теперь во всех подробностях – какие кнопки горели на табло лифта и сколько лампочек в его потолке, какой звук издавал электроключ, когда Шарла его касалась. Вопросов столько, что мы и до конца вечера не управимся. Но я подхожу к делу со всей серьёзностью и действительно пытаюсь вспомнить любые мелочи и детали – как-никак, а речь идёт о наших жизнях – облажаемся и загремим в Кульпу. Это в лучшем случае, а в худшем...
***
Спустя два часа я вхожу в Лазарет. Биргер злится. Это сразу становится видно по его лицу – оно приобретает какой-то бурый оттенок, а морщинки становятся глубже – будто траншеи на поле боя или высохшие русла реки.
– Липовый цвет сам себя не соберёт, так что давай-ка, бери корзинку и марш на сборы! – приказывает знахарь. – Мне на зиму нужно насушить несколько килограмм липы... Отлынивать от работы все горазды, а как горло заболит – так дай нам липовой настойки, Биргер...
Беру корзинку и плетусь на Липовую аллею. Солнце нещадно палит – ощущение, что вот-вот прожжёт во мне дыру... Собирать цветки скучно, с той же ягодой поинтереснее – можно парочку и в рот закинуть.
Ко мне подходит Крэм, пристраивая свою пилотку на макушке. Со времени моего появления здесь мальчишка сильно загорел и почти сравнялся цветом кожи с Буббой, даже веснушки почти исчезли.
– Помочь?
– Да нет, я справлюсь... – тянусь к веткам повыше, – тем более, снизу здесь уже почти ничего не осталось.
– Биргер на тебя осерчал, да?
Слово-то какое... Осерчал. И где его только Крэм раскопал? В своих книжках, небось.
– Я опоздала на дежурство.
– Беда-а... – понимающе кивает мой маленький друг. – Он такого не терпит.
– Вот, глянь, хватит?
С надеждой протягиваю ему корзину.
– Ну... Скажи, что тебе голову напекло, он ещё тебя и в кровать уложит, и холодный компресс принесёт.
***
Сегодня Дин пригласил меня прогуляться, так что работала я с удвоенной силой и порхала по курятнику с лопатой, будто она ничего не весила. Ожидание прекрасного, оказывается, отличный стимул. Встреча с Дином пробуждает во мне доселе неведомое томление, и я прислушиваюсь к себе, пытаясь понять, что чувствую. Мы встречаемся на аллее Любви у лавочки в виде китового хвоста, и я уже здесь – не удержалась, пришла раньше. Может, не стоило?
Дин появляется спустя пару минут – тоже пришёл пораньше. Хороший знак. В руке у него дикая роза, светлые волосы зачёсаны назад, а на лице – улыбка ангела. Моё сердце ухает вниз.
– Куда пойдём? – спрашивает он, протягивая розу. – Вот, это тебе... Знаю, что их и вокруг много растёт, но я не удержался. Пусть эта будет только твоей.
Принимаю дар, смущаясь. Никто и никогда не дарил мне цветов. В городе это не принято, потому что выражение чувств не приветствуется.
– Ты здесь хозяин... – отвечаю я. – Так что на твоё усмотрение.
Дин недолго думая ведёт меня по Липовой аллее дальше, мы проходим мимо причудливых лавочек и, чуть не доходя до жилища Рагны, сворачиваем направо.
– Я решил сводить тебя к озеру, правда, дорогу выбрал самую длинную... От дома напрямик через лес было бы быстрее, но мне захотелось прогуляться. Ты не против?
– Конечно, нет! Мы ведь и так собирались на прогулку?
Усевшись под раскидистой ивой, прямо у самой воды, где невдалеке качаются кувшинки, мы наблюдаем закат – запутавшись в еловых ветвях, солнце постепенно гаснет.
Я рассказываю Дину истории из своей жизни, о площади Мира и Арке.
– Серьёзно, она напоминает шар для боулинга? – улыбаясь, переспрашивает Дин о Шарле Отто. – А что такое боулинг?
– Это такая игра, правда, сама я в неё не играла – очень дорого, но видела, как особенные гоняют эти самые шары.
– И всё же ты знаешь больше, чем я. Меня отец отпускает только в Дикие земли... – вздыхает Дин. – А там лишь разрушенные здания.
– Поверь, ты не так уж много потерял. Слушай, это, наверное, не моё дело... Извини, если лезу не туда, куда нужно... – прочищаю горло, прежде чем продолжить. – Но что случилось с твоей... матерью?
Боюсь, что Дину вопрос покажется праздным любопытством, поэтому нахожу в траве маленькую деревяшку и начинаю выводить на влажной земле незамысловатые узоры, избегая его взгляда.
– Уверен, ты уже догадалась, что моя мать погибла?
Киваю, продолжая мучить свой инструмент. Художник из меня так себе – рисунок даже отдалённо не походит на Дом, который я и пыталась изобразить.
– Так вот, история совершенно обычная и до ужаса печальная... – он глубоко вздыхает, и я всё-таки поднимаю взгляд. Его глаза подозрительно блестят, будто соринка попала... – Она умерла при родах, – он невесело улыбается. – Вот такие дела...
– Дин... – Я отбрасываю свою «кисть» и беру его за руку.
– Ничего. – его пальцы переплетаются с моими, и моя душа ликует. – Зато у меня есть самый лучший отец в мире!
– Это точно! Не поверишь, но Магнус теперь мой кумир! – признаюсь я, краснея.
– О, отец он такой. Я не знаю никого, кто бы его не любил.
«Зато я знаю одного...» – думаю я, но вслух ничего не говорю. В конце концов, Фолк сам по себе странный.
– Пора возвращаться, – Дин с сожалением вздыхает. – Уже почти ночь.
– Хорошо...
Мы поднимаемся с травы. Розу я прикалываю к волосам. Мой спутник внимательно за мной наблюдает.
– А ну-ка, замри...
– Что? Что такое?
Дин смотрит на моё левое плечо, и я медленно поворачиваю голову в ту сторону. На моём плече замерло нечто. Мохнатое и мерзкое.
Завизжав, я сбрасываю существо с себя, опознав в нём чёрного жирного паука. Уже заношу над ним ногу, когда меня останавливает Дин.
– Стой!
Я так и замираю с поднятой ногой.
– Ненавижу этих тварей...
– Но ведь они тоже живые, – возражает Дин, – и заслуживают, чтобы жить.
Он аккуратно берёт в руки косматое чудовище и отправляет в траву. Сама себе кажусь теперь заправским убийцей, но я страсть как боюсь всех этих ползучих тварей. В моём отсеке однажды поселился маленький паучок – в сравнении с этим он был лилипутом, но я всё равно обходила стороной угол, в котором он поселился. Во время уборки всегда сметала его паутину, но упрямый паразит неизменно возвращался и через пару дней паутина снова была на месте. Я вновь бралась за веник, но всё повторялось опять.
– У каждого свои страхи... – лепечу в своё оправдание.
Дин, протянув руку, заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо.
– И какие же мучают тебя? – В его глазах сегодня плещется не море, а лазурное небо – до того пронзительное, что дыхание перехватывает. И я растворяюсь в нём. – Чего боишься ты?
Под таким пристальным взглядом я теряюсь. Сказать правду? Или прикрыться насекомыми и страхом темноты? Дин ждёт, и я решаю ему не лгать. Мои пересохшие губы шепчут:
– Раньше я об этом никогда не думала... – пальцы теребят край футболки. Но с тех пор, как оказалась здесь... Я боюсь остаться одна. Боюсь стать ненужной.
– Глупенькая. – Дин уже улыбается. – Ты же теперь одна из нас. А для меня... – он берёт меня за руку, переплетая наши пальцы, – Ты стала настоящим чудом. Веришь?
Отвечать не надо. Он прочёл ответ в моих глазах.