Розовые очки
Мира всегда была слишком доброй. Слишком правильной. Слишком живой для этих жестоких игр. Словно случайный луч солнца, пробившийся в мёртвый город, где свету давно не место. За это Нираги и ненавидел её — всей душой, каждым нервом, каждой прожжённой клеткой своего тела. Или… завидовал?
Каждый раз, когда её жизнерадостный смех вспарывал это антижизнерадостное место, ему хотелось заткнуть её. Сломать. Сорвать эти чёртовы розовые очки и заставить увидеть мир таким, каким видел его он сам — прогнившим, хищным, безжалостным.
Он не бил — слова были острее. Колючие, ядовитые, будто выученные специально для того, чтобы ударять в самое уязвимое. После его выпадов её смех затихал — не навсегда, на день-другой. Но этого хватало. С каждым разом она всё реже ловила его взгляд, научилась прятаться, обходить стороной.
Умничка. Пусть бережёт свои розовые очки.
В тот вечер Пляж гудел, залитый огнями и пьяным смехом. Люди бродили у бассейна, утопая в танцах, алкоголе и иллюзии свободы. Сугуру развалился в шезлонге, коктейль лениво стыл в руке. Две девушки что-то заливисто щебетали рядом, но он их не слушал — взгляд сам нашёл Миру в толпе.
Она стояла чуть в стороне. Один из боевиков лип к ней, не скрываясь — его руки скользнули по её талии, по плечам, нагло тянулись к лицу. А она… просто стояла, будто вырезанная из мрамора, с пустым, отрешённым взглядом.
Нираги скривился. Это была его игрушка. Ему было суждено сломать её. И если кто-то заставит свет в её глазах угаснуть — так это будет он.
Он подошёл к ним, и боевик даже не удостоил Нираги взглядом. Ошибка.
Сугуру молча пнул его в бок — резко, с такой силой, что тот отлетел в сторону, будто тряпичная кукла, и с глухим грохотом впечатался в асфальт. Мужик шатаясь, подняться на ноги.
— Пошёл отсюда! — Нираги рассмеялся, сухо, почти весело, глядя, как тот, сжав зубы, отползает прочь. — Господи, как же жалко ты выглядишь.
Он не смотрел ему вслед. Уже неинтересно. Его взгляд упал на Миру. Она так и стояла — будто окаменевшая, с застывшим выражением лица, в котором смешались страх и растерянность.
— Ну что, малыха, — усмешка скользнула по губам, — опять вляпалась?
Она не ответила. Только сильнее сжала руки в кулаки, будто это могло сдержать дрожь.
И это… развлекало его куда больше, чем хотелось признавать. Но тут она открыла рот — и испортила всё.
— Я… большое спасибо. Как я могу отблагодарить тебя? — Мира улыбнулась.
Улыбнулась.
Нираги на секунду остолбенел.
Ты серьёзно?
— Ты… — он хрипло рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Тебя только что чуть не изнасиловали, а ты мне лыбу тянешь?
Её улыбка дрогнула, но не исчезла. Она смотрела прямо в глаза — чисто, открыто, не правильно для этой страны.
Это бесило.
Он шагнул ближе, перехватил её за подбородок, заставив поднять взгляд.
— Киса, если так рвёшься меня отблагодарить… — он наклонился почти к самому уху, голос стал ниже, — можешь сделать это в постели.
Её глаза на миг расширились — не от страха, нет. Скорее от растерянности.
— Ты отвратителен, — тихо выдохнула она.
Нираги усмехнулся шире.
— А ты скучная.
Он отпустил её и отошёл. А внутри что-то зудело — как зудит свежая царапина, к которой тянет дотронуться но нельзя. И это бесило ещё больше.