Из огня да в полымя
Его камера была маленькой и холодной. В ней не было света. Когда Ванины глаза привыкли к темноте, он смог различить койку, стоящую вдоль стены, а чтобы дотронуться до противоположной стенки, достаточно было протянуть руку. В самом верху двери камеры было маленькое окошко, сквозь которое охранники светили по ночам фонариком. От неподвижности у него болели кости. С трудом он снял ботинки и оперся ногами о влажную цементную стену. После постоянного качания в поезде, лязга колес и гула голосов заключенных, камера походила на могилу в своей мертвецкой тишине. Иван лежал в холодной камере, не чувствуя облегчения даже после сна. Его мысли перенеслись к той Божественной планете, где он пребывал вместе с ангелом. «Тебе еще многое нужно сделать» — сказал тогда ангел. Холодный страх, как тонкое ледяное покрывало, казалось, висел прямо над его койкой в темноте. Какие испытания ему еще предстояли впереди? — «Моя душа молчаливо ждет только Господа; только от Него придет мое спасение, — размышлял он. — Только Он моя опора и мое спасение, мой оплот; меня тяжело будет сломить».
Комната для допросов в тюрьме находилась в деревянном здании в нескольких шагах от камеры Ивана. Она была просторной с прогибающимся деревянным полом и покрашенной батареей на всю длину комнаты. Эта комната почему-то вдруг напомнила Ивану его детский сад в молдавском колхозе. Несколько комнатных цветов украшали деревянные ступени, ведущие к очень маленькому возвышению, на котором возвышался портрет Ленина. Иван предположил, что эту комнату использовали для различных культурных мероприятий.
Начальник тюрьмы сидел за покрытым ярко-красной скатертью столом у стены. Четыре человека в штатском сидели за соседним столом. Беседу начал начальник тюрьмы. В его руках были документы Ивана.
Ваню похвалили за то, что он принял присягу, хотя баптисты часто отказывались от нее. Затем начальник перешел к обвинениям в его адрес за агитацию и пропаганду, за неприятие помощи в переосмыслении взглядов. По мнению начальника тюрьмы, были все основания для передачи его дела в суд. Знает ли он, что его могли предать суду и осудить на 7 лет? Из слов начальника следовало, что к Моисееву могла быть применена ст. 142 уголовного кодекса, так как он открыто признал, что является членом незарегистрированной баптистской группы. Существовали и статьи 181 и 182, касающиеся дачи ложных показаний. Установлено, что многое в его разговорах было сплошной ложью и он несколько раз нарушал присягу. А за распространение литературы, содержащей ложные утверждения, которые клеветали на наше государство и Советскую Армию, его могли привлечь к ответственности по статье 58, § 10. А с его писем родственникам, по словам начальника, были сняты копии, которые стали неопровержимым доказательством злого умысла. В свете последней статьи, касающейся антисоветской агитации, его положение было действительно очень серьезным. Моисеев уже находился за тюремными стенами, однако здесь, в Свердловске, у него все еще была возможность исправиться. Если он откажется от предоставленной ему возможности, к нему будут применены другие меры убеждения.
Иван отвечал медленно, тщательно взвешивая каждое слово. Он часто испытывал трудности, когда не мог разговаривать на родном молдавском языке.
— Я ничего плохого не сделал против советского государства. Я хотел спокойно выполнять свой долг в армии и в то же время поклоняться и воздавать хвалу Богу. Что касается беспорядков, то не я, а сами военные создают их. Что касается моего пребывания здесь в течении 7 лет, я отбуду их, если так будет угодно Богу. Если же нет, то завтра меня отошлют обратно в мою часть. В этом я уверен.
Новая камера, в которую был направлен Иван, напоминала крошечную клетку. Большую часть пространства занимала маленькая скамейка, похожая на те, на которых маленькие дети сидят в школе. Так же, как и в первой камере, здесь было холодно и не было света. На протяжении двух дней Иван мучился, скрючившись на скамейке. Время окутало его, как темная завеса, которая приподнималась только тогда, когда открывалась дверь камеры — вносили кусок хлеба и пустую похлебку.
Один или два раза, просыпаясь в паническом страхе, Иван так сильно ощущал присутствие Господа, которое успокаивало его, что он рыдал от счастья, а леденящая боль в онемевших членах притуплялась.
Жгучая боль пронзила мышцы, когда его, наконец, вытащили из камеры и он стоял, выпрямившись, в слепящем свете коридора. Охранник ткнул его стволом автомата, выталкивая на улицу к зданию, где велись допросы. Тот же начальник тюрьмы стоял, опершись, у стола.
— Итак, — начал он, — ты провел здесь два дня. У тебя было время обо всем подумать. Может быть, теперь ты желаешь снять повязку со своих глаз, которую сам же нацепил, и зажить настоящей жизнью?
Иван чувствовал, как болят веки в бледном солнечном свете, и пытался подавить в себе неловкости: если он заговорит, голос будет слишком слабым и его не услышат. Перед глазами стояло раскрасневшееся лицо начальника тюрьмы.
Ваня ответил не сразу.
— В Библии есть слова о том, что жизнь верующих сокрыта во Христе. Вот реальный мир, и я нахожусь в нем.
Услышав ответ Ивана, офицер долго смотрел на него, не говоря ни слова. Схватив нагайку, лежащую рядом на столе, он с силой ударил по столу. Он совершал удары снова и снова, не сводя глаз с лица Ивана.
Иван вспомнил вдруг, как будучи ребенком, он наблюдал, как пьяный избивал быка. Привязанному в загоне быку некуда было бежать. Кровь текла по его ногам и капала в грязь из раны, нанесенной кнутом. Какая-то перемена, происшедшая в сознании Ивана, вдруг привела его в ужас.
— Нет, вот реальный мир! — кричал офицер, надвигаясь на Ивана, подняв нагайку дрожащей от ярости рукой. — Ты воображаешь, что Бог спрячет тебя от того, что тебя ждет впереди? Посмотрим, как ты запоешь, когда твой Бог не спасет тебя от реальности, которую я для тебя выберу.
В ту же минуту Иван собрался и настроился на удар, но офицер вдруг резко повернулся и ушел, его шаги, как выстрелы, звучали в длинной комнате. Сразу же появились два охранника, толкая Ивана перед собой в камеру.
В страхе Иван остановился перед маленькой дверью, открытой охранником Затем тот ударил Ивана в спину прикладом и юноша влетел в свою камеру. Дверь громко захлопнули и закрыли на ключ. Вода наполнила его ботинки. Она стекала ручьями по стенам. Камеpa с низким потолком была тускло освещена. Вода часто капала из трубы, текла тонкими струйками, била фонтанчиками в местах соединения труб, а затем медленно уходила в покрытый льдом коллектор в углу камеры. Иван сразу понял, что от капающей ледяной воды ему нигде не спрятаться. Она заливала его шинель и текла за воротник.
Ивана охватило желание заколотить в белую ото льда дверь, а затем его стало сильно трясти.
— Будь милостив ко мне, о Господи, будь милостив ко мне, ибо в Тебе убежище моей души; я найду убежище под сенью Твоих крыльев до тех пор, пока не окончится эта пытка. Я буду взывать к Всевышнему, к Богу, Который все для меня делает. Он спустится с небес и спасет меня.
Его взгляд скользнул на дверь. И тут он увидел, что через отверстие на него смотрит немигающий глаз охранника. Ивану стало не по себе.
— Ты знаешь, сколько я скитался, — продолжал Иван, — собери мои слезы в свой сосуд; неужели их нет в Твоей книге? Тогда мои враги отступят от меня в тот день, когда я позову Тебя, и тогда я буду знать, что Бог помогает мне.
Забившись в угол камеры, стоя спиной к стекающей воде, Иван обнаружил, что вода на него почти не попадает. Снова и снова он повторял слова псалма, которые, казалось, исходили откуда-то поблизости. В то же время какая-то часть его мозга, не сосредоточенная на строках из Библии, которые он полувыкрикивал, мучительно искала путь к спасению.
Время шло. Неистовые сотрясения его тела медленно уступили место ужасной боли, которая охватывала каждый сустав и переходила в спину и в голову. От внезапной боли в ногах, обутых в намокшие ботинки, он опустился на пол камеры. Почти стоя на коленях в ледяной воде, он начал представлять себе, что находится в православном соборе, где мерцает множество свечей на роскошных рамах икон. Вокруг молились люди, а собор был наполнен красотой хвалы и музыки. Служба была очень длинной...
На этот раз комната для допросов находилась в том же здании тюрьмы, где была его камера. Это была большая комната из камня с дымящимся камином. Иван лежал на койке, а рядом с ним стоял раскаленный электрообогреватель. Как и когда его перенесли на койку , он не знал. Он почувствовал запах паленой одежды и начал подниматься. С трудом ему удалось сесть. Он увидел высокое зарешеченное окно, сухие стены, нескольких охранников, сидящих вокруг камина. Но потом все это исчезло и он вновь упал на кровать. Охранник, стоявший рядом с ним, грубым рывком усадил Ивана.
Кажется то, что говорил офицер, было не важным, но Иван пытался вслушиваться в его слова. Он был очень болен.
— Ты будешь получать свою порцию хлеба и похлебки. Мы намерены вернуть тебя в твою часть в Керчи. Ты показал нам свое упрямство, Моисеев, но я считаю, мы тоже продемонстрировали тебе, что тебе не суждено поступать по-своему. Как только ты проявишь готовность к перемене, мы сочтем возможным освободить тебя отсюда и проследим за тем, чтобы ты смог возобновить свою службу для выполнения своего долга перед Родиной.
На стол рядом с койкой Ивана поставили кружку чая, накрытую алюминиевой тарелкой с хлебом. Молитвенно Иван поднес чашку к губам, вдыхая пар, исходящий из чашки. Никогда символическое вино Господней вечери не казалось ему таким святым, как эта чашка чаю. Ему тут же вспомнились слова Иисуса
Христа: «Сия чаша есть новый завет в Моей Крови». В порыве любви Иван ощутил в руках кружку и благоговейно отломил кусочек хлеба. «Примите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое».
— У нас здесь есть некоторые бумаги, Моисеев, которые, возможно, ты захочешь подписать, — продолжал офицер. — Они подтверждают твою готовность к полному сотрудничеству с подполковником Малсиным, твоим бывшим командиром, а также твое согласие безоговорочно подчиняться любому приказу, исходящему от любого офицера на протяжении всего срока твоей службы в армии. Когда закончишь есть, все, что мне нужно, это твоя подпись. Это первый шаг для твоего освобождения.
Последующие дни были продолжением кошмара тюремной жизни.
— Тебя собираются отправить в холодильник, — прошептал ему один из охранников. —Уступи. Ты не выживешь.
Иван спрашивал себя, сколько часов он сможет прожить в холодильной камере? Толстую дверь камеры, на стенах и потолке которой находились покрытые изморозью элементы холодильной установки, с глухим звуком закрыли. Белые от изморози стены камеры словно светились. Строки из Библии, которые приходили ему на ум, воспоминания о доме и мечты о том прекрасном, наполненном светом месте, куда он отправится, наконец успокоили его. Постепенно страх и боль утихли, и он задремал.
Сначала то ли во сне, то ли наяву ему почудилось, что он космонавт, летящий в холодный космос. Его тело сдавливало со всех сторон. Он открыл глаза. На нем был пневмокостюм, а пронзительный голос кричал:
— Ты изменишь свои убеждения?
Он задыхался. Он не мог дышать. Ему казалось, в космосе были ангелы, появляющиеся и исчезающие в своем сиянии. «Ибо он даст своим ангелам задание в отношении тебя охранять тебя на всем твоем пути». Если я не выдержу, я вознесусь к небесам. Давление увеличили. Он пытался вырваться от сильной боли и удушья в то место с пышной травой, где он был с ангелом.
— Ты изменишь свои убеждения? Мы прекратим давление. Выбирай, или ты проведешь здесь 7 лет.
Не надеясь, что они слышат его голос, он с невероятным усилием произнес:
— Если будет на то воля Бога, я останусь здесь. Если нет, выйду завтра.
Офицер охраны смял пустую пачку от сигарет и бросил ее в корзину для мусора, которая стояла возле его стола. Затем он вытащил новую пачку, достал оттуда сигарету, зажег одну и сосредоточенно затянулся. У него не было инструкций, как действовать дальше. Как солдату, Моисееву должны были предъявить обвинение и судить его предстояло военному трибуналу.
Конечно, его можно было задержать в Свердловске на неопределенное время, но насчет этого никаких приказов у них тоже не было. В течение следующих 12 дней Моисеева подвергали более изощренным методам допроса. И, наконец, решили отправить обратно в Керчь. Таким образом, у него будет длительное путешествие, во время которого он сможет обдумать свое будущее. Пусть замполиты в Керчи или Одессе решают, что с ним делать. Они не могут сетовать на то, что методы в Свердловске были недостаточно эффективными.
Внимание офицера привлекла маленькая птичка, сидящая на грязном снегу подоконника. Она клевала замерзшие крошки, которые он насыпал туда ежедневно.