Клещ;;
посвящаю любовникам-клещам из мурзинки, которые трагически пали с балкона.........
Я взяла его горячие ладони в свои руки и положила их на свои бедра, поднимаясь выше. Он был словно куклой или пластилином — мне всегда нужно было показывать, когда стоит обнять, когда взять за руку или поцеловать. Он не умел разбираться в ситуации, что стоит сделать, будто не чувствовал своё тело и не позволял ему действовать по инерции. Я всегда сводила такую неумелость к тому, что это его первые отношения, а потом вспоминала, что и у меня они первые. Но сейчас мой мальчик сообразил и обнял меня, прижавшись своим горячим телом к моей ледяной спине. От резких температур по ногам пошли мурашки, я откинула голову к его обжигающей груди и дала ему закурить.
Июльская ночь в маленьком городе, где меня быть не должно. На часах около двух, мы пьяные от белого вина, стоим голые на балконе и курим мои последние сигареты, кидая пепел куда-то вниз. Вокруг ни души, лишь где-то вдалеке устрашающе воют собаки и ездят машины с огромными желтыми глазами-фарами, словно хотят поймать нас.
— У моих родителей красное вино есть, сухое, — говорит рыжий.
Я поворачиваюсь к нему. Мне тоже не хватило. Если в чем-то мы и были похожи, так это в прогрессирующем алкоголизме (не считая внешности и того, что мы оба крашеные в рыжий). Мы докурили, бросили окурок и вышли с балкона. Не включая свет, пошли на кухню. Из его комнаты доносилась музыка, а под дверью виднелась мутная полоска света от светильника, который переливался в во все цвета. Он достал из полки под окном черную бутылку вина. Мы сделали пару глотков и отложили.
— Тут ещё есть настойка домашняя. Нам её дали, херня полная.
Я сделала глоток, ожидая, что меня будет тошнить, но настойка оказалась приятной. Это напомнило мне детство, когда у нас в семье любили делать настойки из кедровых орешков. Мне всегда разрешали обмакнуть палец в рюмку и попробовать на вкус. Эх, знала бы моя матушка, что пальцы я теперь сую не в рюмки.
Мы пошли обратно в комнату и легли. Единственный плюс расстояния в том, что за время разлуки копится неимоверная страсть, которая после каждой новой встречи превращается ночью в пятичасовое изучение друг друга. Хотя, если сказать честно, за все эти встречи мы уже успели полностью изучить анатомию наших тел. Ему нравилось гладить мою спину, мои плечи и ноги. А мне нравилось, как каждое его прикосновение отдаётся теплом где-то снизу, создавая импульсы внутри меня. И нравилось сидеть с ним в ванной, пить пиво и смотреть на него голого и ласкать пятками его грудь. Никто до него не пробуждал во мне эти чувства, и каждый раз это ощущалось по новому. Вот смотришь на эти глаза ящерицы и заново влюбляешься. Влюбляешься каждое утро, когда просыпаешься и видишь рядом с собой это спящее голое тело, которое лениво обняло тебя одной рукой.
Я видела в нём своё детство, теплоту бабушкиного дома после второй смены в школе, когда приходишь зимой в пять вечера, а за окном на редкость греет оранжевое солнце. Он был как деревянный пол в этом доме, окрашенный в ржаво-коричневый цвет. Он был как поля на моей башкирской земле. В его карих глазах я увидела отражение себя, но вся беда в том, что он никогда не был таким: мой мальчик был всего лишь обычным ребёнком в маленьком закрытом городе, который любил слушать «армию любовников». Но его энергия была именно такой, родной и теплой. В нем было много всего, что было во мне.
Склонившись, он касался своими губами моих, вылил на моё тело немного вина и с жадностью слизывал сладкие полосы с сосков, пока я чувствовала его пальцы внутри себя. Я трогала его грудь: она была как бутоны пионов. Такая сладкая, приятная, мне хотелось прикоснуться губами и испить её всю. В них были мясо, начало жизни и страсть. Это, наверное, одна из моих любимых частей тела. Они такие горячие, жаждущие, сладостные, что хотелось бы связать их красной верёвкой до посинения, кусать до крови соски и капать на них плавящей свечой. Я любила его грудь так же сильно, как он любил мои ноги: целовал бёдра, кусал их до синяков, облизывал, гладил кончиками пальцев и вновь целовал. Я обвивала ногами его шею, а он нежно шептал что-то моим пяткам.
— Оставь свои ноги мне, — всегда говорил он.
Мы успевали говорить о многом, пока наши пальцы и языки были то здесь, то там. Это самая что ни на есть тантрическая связь, это переплетение душ и энергий в единое целое, а вместе мы — бушующий огонь, готовый подпалить всю эту квартиру на пятом этаже. А самое интересное — мутнеет разум, по ногам и лицу проходят тысячи иголок, ты ничего не соображаешь, здесь только ты, твой партнер и разъедающее тепло внутри. Есть только это кайфовое чувство, будто ты чем-то закинулся и словил мощнейший трип без визуалов, но с ощущением внутреннего катарсиса. Станислав Гроф назвал это холотропным дыханием, когда у людей нет денег закинуться маркой и приходится ловить трип гипоксией мозга.
Время — четыре утра. Солнце медленно восходит, но не спешит, потому что середина июля уже означает, что лето постепенно заканчивается. Я накинула на голое тело его черную рубашку и пошла на кухню ставить чайник, потому что ебля еблей, а чай никто не отменял. Мы включили ТВ3 и смотрели «Гадалку». Вот это я понимаю, вот это по россеянске!! Мне нравился простой домашний уют, а ему нет. Ему важна красота и внешняя обстановка. Но нам всё равно, я люблю его в трусах с инопланетянами, а он меня в футболке дракулы. Идиллия.
Около пяти или шести часов назад я сидела на этом же месте и паниковала от того, что меня укусил клещ. Когда твоя мама медик, ты по умолчанию становишься доморощенным врачом, который боится любой болячки. Не хватало мне ещё подцепить энцефалит, потому что если я начну завтра умирать, меня здесь никто не вылечит, а в худшем случае — депортируют на родину и влепят административку. Тяжело, когда твой мальчик живёт в закрытом городе, а его родители уехали в Питер и никто не провезет тебя через багажник. Поэтому мы шли через леса, проволоки и кусты, где как раз и подхватили мелкого кровопийца. Самое ироничное в том, что у него тоже нашёлся клещ ровно на том же месте, где и у меня. Когда клещ был у меня, он не паниковал, а как сразу нашел у себя, то прибежал со страхом ко мне, ха. Я спросила его, куда он дел клещей. Ответ убил: выкинул через балкон. Как в дальнейшем скажет Катя, мы с ним настоящие клещмейты. Главное у Шевалье никакого клеща...
Он нежно обнимал меня ночью, с каждым лучом солнца становилось жарче, и я просто молилась, чтобы он убрал руку. Но если он её уберёт, я обижусь, поэтому сама вылезла из-под его руки. Утром слышала краем уха, что он идёт гулять с собакой, но не придала значения. Через недолгий промежуток времени я встала и не поняла, куда он делся, но забила болт и пошла умываться в одних трусах. Было бы забавно, если он ушёл выносить мусор, его грохнули у подъезда и увезли в рабство в Ливию. Потом услышала звон ключей, испугалась, что это может быть его бабушка и убежала в комнату одеваться. Но это был он. Как грустно, идея с Ливией мне понравилась больше. Я бы продала его вещи и купила себе оверлок. Не судьба...
Сегодня закончилось наше уединение. Вечером придут люди, все будут пить. У меня резко исчезло настроение, когда пришел первый (далее — Шевалье), потому что у них своя волна, где меня нет. Шевалье, или, так сказать, Глист, ибо он был очень высоким с ногами-спичками, оставил книгу на столе, которую одолжил. Рю Мураками. Я как раз недавно дочитала одну из его книг.
— А мне не зашло, не нравится мне автор, — говорит мой.
— «Все оттенки голубого» хорош. Там и геи твои любимые, и оргии в притонах.
Глист хотел войти в комнату, но я его выпроводила, потому что на кровати валялись наручники, смазка и вибратор.
— А че вы ночью орали, мол, туда мажь, сюда? В час ночи примерно, — Глист жил этажом ниже и его комната находилась прямо под нами.
— Ты время, наверное, перепутал. Мы спину мазали в одиннадцать, — это было правдой, потому что ничего более он слышать не мог.
Втроем мы пошли за выпивкой, скидываться я не стала, поэтому взяла себе отдельно. Потом, конечно, поняла, что разницы особо не было: я пила их алкашку, они пили мою.
— Кати тебе не хватает? Скоро придет, — пошутил Глист, когда я шла позади них и переписывалась с Дариной. В кармане оставшиеся двести рублей. Я очень переживала. И переживала, что она не приедет через пару дней. Никогда не доверяю чужим планам.
— Да причем тут Катя... — мне было всё равно. Я не хотела со всеми ними видеться. У меня же было предчувствие — не приезжать. Оно усилилось. Здесь все ненормальные. Нет, у меня, конечно, тоже не всё ок, но тут с ними мы совершенно на разных берегах. Они все чужие, холодные, а я как дура, которую не ждали. Самой приятной действительно была Катя. И Алена. Но те трое — упаси господи. Хуже всего то, что я была четвертой в их числе...
Все пришли, готовили кушать, а мы втроем по традиции смотрели Вечного. Настроения не было, хотелось пить. Сходили в тапочках в «Пятерочку» за водой, покурили дружно у подъезда и дожидались, когда те уже приготовят что-нибудь. Удивилась, что викторию городские называют клубникой. Деревенская клуша внутри меня негодовала, поэтому тут же стала пояснять Алене, которая принесла ягоды, что это ни разу не клубника.
Мне хотелось куда-то уйти, но идти было некуда. Единственные места, которые я знаю — это «Пятерочка», лес, парк неподалеку, где собирается молодёжь, двор нашей общей подруги, которая сидит сейчас в тюрьме, да и, собственно... всё. На самом деле я просто хотела спрятаться в комнате, что я и делала благополучно первые два часа. Потом я уже просто сидела и ела сосиски, согретые в микроволновке, потому что до жути хотелось есть. Но моего это не парило, раз он не хочет кушать, значит, я тоже должна голодать. Логика, конечно, железобетонная, но было обидно, что даже не удосужились покормить гостя. Сами позвали, ещё и не кормят.
Наконец-то дождавшись момента, когда мы все сели за стол, я начала пить. Еды они наготовили много, но закусывать я не привыкла. Мы, блин, с восьмого класса выжирали водку без закуски на раз-два. Я любила водку раньше. Последний раз её настоящий вкус я чувствовала в мае двадцатого года. Теперь это просто противный привкус спиртовых салфеток, но меня это ни разу не останавливало: я просто начала запивать всё водой, потому что искажение искажением, а пить — дело святое!
Мне стало весело и я переключилась на Катерину. Втроём с девочками, кроме Алёны, пошли на балкон курить. Катя забралась на окошко, я присела рядом с ней, а Настя начала говорить про Шевалье. Ей было всего шестнадцать, она с ним встречалась, но мы все вновь дружно сошлись на том, что Шевалье гей, не признающий женщин.
— Так вы же теперь «коллеги», как он сказал, — говорю я, а Настя смотрит на меня глазами по рублю.
— В смысле? Он не говорил мне, что мы с ним расстались...
Вот после этого пошла вся заваруха. Правда, то, о чем мы говорили на балконе, осталось там, потому что дело это некрасивое. Вру, на самом деле я просто ничё не помню. Дамы остались стоять на балконе, мой с Шевалье куда-то делись, а я подсела к Алене, которая сидела одна и пила какой-то вишнёвый напиток. Как-то тема завертелась, что ей тяжело и непривычно говорить о моем мальчике в мужском роде. Мы с удовольствием обсудили, что никогда не поймем трансформеров. Ну, извините, обсуждать чужую гендерную идентичность на тусе — это база. Потому что других тем у нас нет!
Настя заперлась в туалете с ножом, потом мы сидели на кухне. С дамами мы вытащили её оттуда, отвели в комнату и провели обзор тела на какие-либо повреждения. Ничего не найдя, остальные ушли, а мы втроем, — я, Катя и Алена, — стали осматривать комнату.
— Тут флаг с Че Геварой, тут плакаты, а здесь моя косметика, — тараторю я, пока Катя перебирает мою косметичку. — О, маркер. Я его специально беру.
Катя стала писать на моем животе «Аборт в соборе божьей матери», а я не поняла прикола. Знаю только книжку Ремарка с похожим названием. Тут подошел Шевалье, забрал маркер и что-то начал писать на бедре Екатерины. Да что там бедро, чуть ли не на лобке. Она мне потом скажет, что тогда ей было некомфортно. Я поморщилась, и мы пошли покурить.
Честно сказать, я не помню всей последовательности, ибо память многое путает, но тогда Настя словила шизу, и мне, как настоящему диванному психологу, пришлось её успокаивать, и орала на всех, кто заходил в комнату. Далее мы с ней вышли в хорошем настроении, остальные с удивлением заметили, что нас не было около часа. Я ахуела и продолжила пить, ведь роль мамочки с меня снялась. Уже будучи веселыми после жесткой истерики, мы с Настей целовались, пока Катя и Алена снимали нас на мою мыльницу, доставшуюся от сестры. Фотик этот стал главным атрибутом на всех алкотрипах, в которые мне повезло (или нет) приехать.
Мой куда-то исчез, но я была так занята дамами, что напрочь забыла о его существовании. Как оказалось, он ушел спать, а его верный пес лежал рядом и охранял сон.
Катя рассказывала мне о своей любви к одной девочке на балконе, а потом мы пошли на кухню и заварили рамен, который принесла Алена. Закрыли дверь и сели на пол. Настоящие кухонные философы обсуждали музыку, существование Вселенной и много чего прочего, пока на моем телефоне играл «Дайте танк (!)» и мы тихо подпевали припевам. Пришел Шевалье и сказал, что торт надо кушать, взял кусок и свалил. Ели прямо руками, заварили крепкий чай и смеялись, пока Дуня ломилась в дверь. Мы её впустили, она начала лезть к кусочку торта.
— Им же нельзя сладкое, да? — риторически спрашивает Катя, а я киваю.
Она сует палец в торт и дает собаке облизнуть его.
— Это будет наш маленький секрет.
Только как-то так вышло, что она съела намного больше, чем мы хотели.
— Надеюсь, она не сдохнет. А то Дунечка старая и маленькая, — смеюсь я. — Если умрет, то мы ничего не знаем.
Мы как-то заболтались и смотрим, что Дуни нет. Потом она появилась и снова исчезла.
— Дуня Шредингера! — восклицает Катя.
— Есть или нет? Жива или мертва? Вселенная раздвоилась...
— Да! Я верю в квантовое бессмертие. Я уверена, что где-то в другой Вселенной мы с тобой встречаемся.
Я пытаюсь доесть остатки лапши на дне тарелки, но она настолько острая из-за приправы, что у меня начинает гореть рот. Я тут же залпом пью чай. Мы выпили всё молоко в холодильнике...
— Я тоже в этом уверена. Мы с тобой идеально нашли точки соприкосновения. Может, в этой реальности у нас ничего не выйдет никогда, но где-то там мы вместе. Ты такая интересная...
— Мне тоже с тобой интересно!
Тут опять появилась Дуня.
— Это знаешь, как электроны, которые меняются, если на них кто-то смотрит. Мне кажется, мы вообще в матрице, — задумчиво говорю я, пытаясь вспомнить все видео на эту тему.
Потом мы опять пили, сидели на балконе, курили и говорили о том, как Рюриковичи вообще пришли к власти и как жилось в Российской Империи. Самый сок в том, что в трезвом уме я ничего не помню, а как выпью, то тут же вспоминаю все факты из разных областей. Я человек поверхностный, многие вещи глубоко не изучаю, но именно эта иллюзия создает из меня более менее интересного собеседника. Вообще, я обожаю теории и гипотезы. Мне всегда интересно узнать альтернативную точку зрения о создании Вселенной и прочей шелухи, о которой ты начинаешь задумывать только после того, как тебя ебнет эзотерический ток и повергнет в высокодуховый шок.
Шевалье постучался в окно, открыл дверь балкона и предложил допить остатки алко. Катя не хотела, поэтому я с радостью допила с бутылки что-то. Одно было пиво, а другое не поняла. Потом мы обнаружили, что наш высокопочтенный друг запер нас на балконе и начали орать в окно кухни, чтобы он открыл. Но он нас не слышал, поэтому мы ему позвонили. Шевалье ехидно улыбался, но всё-таки открыл. Потом сказал мне, что моему плохо, пусть я узнаю, что с ним, а потом расскажу ему. Я уже выдохлась, мне морально было лень выкачивать слова из человека и всячески утешать, мне хотелось поесть и лечь спать, но всё равно пошла доебываться, потому что такова уж моя участь — никто тебе не помогает, но ты должна помочь всем.
Кое-как узнав, что ему там мерещилось и почему он плакал на балконе, пока мы с Катей сидели на кухне и ели лапшу, я пыталась его отвлечь и сама чуть не заплакала от того, что мне приходилось вытягивать из него слова, как будто я чужой человек и не заслуживаю знать. Мне было очень обидно. Мы сидели на кухне, я дала ему вроде бы тортик, уже не помню даже суть разговора, но я упоминала Мишель.
В другой комнате все смотрели мультик, мест не было, я легла на своего, но он начал жаловаться, что ему неудобно. Я чувствовала себя лишней среди них всех, и это ощущение укололо меня словно иголкой, мне хотелось плакать, что я чужая в этом городе, чужая среди всех. Я ушла в его комнату и легла. Не прошло и пяти минут, как этот явился ко мне и тоже лег. Мне не хотелось с ним спать и было как-то противно от его присутствия. Я была готова спать на балконе, лишь бы не лежать тут рядом с ним. Схватив подушку и плед, я поплелась в комнату его мамы, где как раз был тот самый балкон. Укрывшись пледом, я закрыла дверь, закурила и заплакала. В телефоне играл retuses. Я была морально истощена от всего. Почему-то так выходит, что ты рядом со всеми, а с тобой — никто. Мне нужно было разгрузиться от чужих эмоций, поэтому я позволила себе выплакаться, порассуждать о том, почему в моей жизни всегда не те люди, почему же я выбираю не тех людей и почему сама не «тот самый человек» для других. Вру. Не для «других», а для конкретного человека. Если бы Швалье было плохо, он был бы рядом с ним. Меня бесило осознание, что я не самый родной человек, о котором можно переживать, потому что он всё равно выберет его. Хотя вопрос больше к себе: почему я не умею выбирать правильных людей. Но это дело времени. Или может это я неадекватно воспринимаю ситуацию? Как понять, кто прав, когда главный враг — твой мозг, который не умеет правильно оценивать происходящее вокруг... И это вечный круговорот, который никак не завершится правильным и объективным выводом. Но я-то не дура, я всё понимаю. Или нет? Бля.
Я подепрессовала минут пятнадцать, дальше легла на кровать и попыталась заснуть, но странные звуки из кухни как назло мешали. Я пошла проверить, а там на полу валялся разорванный мусорный пакет, где Дуня пыталась что-то отыскать и съесть. Пришлось это всё убирать. Как раз Катя пришла. Она потом сходила в душ, а я заварила нам кофе. Поболтали по мелочи, я уже собиралась вернуться спать, как тут же обнаружила, что Глист этот уже занял кровать и дрых. Я, отчаянная, забрала подушку с пледом и вернулась обратно к своему. Тут я и заснула кое-как. Время было то ли семь, то ли восемь утра.
А утром, часов в двенадцать, и начался весь пиздец.
Я проснулась, когда мой ушел пить чай с Катей. В душе что-то ебало жестко. Я никогда не юзала фен, но понимаю, что у меня были примерно такие же ощущения. Не обращая на это внимания, я почистила зубы, умылась, пришла к этим, села на пол, потому что один самый умный не удосужился даже поделиться местом. Сделала себе чай, пью, и чувствую, как руки дрожат. Дрожат они так, будто я снюхала две дорожки фена этой ночью и залила это двумя литрами водки. Я решила прилечь, ушла обратно в комнату. Но прилечь не получилось.
Был какой-то необъяснимый страх. То есть страха как такового не было, но я понимала умом, что вот, щас у меня вырабатывается адреналин. И надо что-то делать. Я начала мотать круги по комнате, вставала на кровать, ложилась, поднимала ноги, вертелась и не понимала, какую позу принять, чтобы успокоиться. Второй симптом — дереализация. Это было так сильно, что я буквально отделилась от этой жизни. Мне казалось, что я сошла с ума, что я, быть может, умерла и наблюдаю за всем этим как призрак. Или это какое-то кино, которое я смотрю через призму. Перед глазами была белая пелена, а в ушах вата. Я реально считала, что это состояние останется со мной навсегда, что я никогда не приду в норму и это будет вечность. Меня резко триггернуло.
Это всё напоминает какой-то вечный трип по закоулкам собственного подсознания. Нбом.
Этот мир был сухим и картонным. Много бирюзового в его квартире. Тогда я знала, что моё состояние пройдет. Даже под ебучей химией, которое разъедало мой мозг. А тут, совершенно чистая, пившая только алкоголь, не шибко превышающий мою норму, меня разъебало так, что я ахуела от жизни. Дереализация, жуткая паника, тахикардия и стресс. Я умираю?
Не зная, что делать с собой, я вышла на кухню к этим двоим с умирающей мольбой, что со мной что-то не так и села на пол, сжавшись в комок. Они допустили огромную ошибку, решив, что у меня лихорадка от клеща, который укусил меня позавчера. Всё, энцефалит, я тут умру и никто не отведет меня к врачу.
— Нужен иммуноглобулин. Только я не знаю, где достать его. Мы, конечно, можем сходить в больницу или отвезти тебя в Екатеринбург... — начала придумывать идеи Катя.
Мой наконец-то уступил мне место, я села, мне налили валерьянки, разбавили водой и велели выпить. Тут я слегка успокоилась, но всё равно чутка подъебывало. Теперь оставалось думать, как сказать маме, что я умираю от клеща. Логически я могла бы ещё неделю походить с энцефалитом, а потом вернуться домой и пойти к врачу. Идея была просто ахуенной. Я стала думать, что Дарины мне не видать, как суставов и зрения. Написала своему будущему врачу Ирочке, она начала угарать над нами, что пить не надо, алкаши хуевы, а у меня просто отхода. Вариант ахуенный, если учесть, что я никогда не нажиралась до белочки. Психика у меня стойкая, и какая-то водка не устроит мне тут разнос нервной системы. Знала бы я тогда, что НС у меня полетела из-за этих эмоционально-нестабильных истеричек этой ночью.
Тут вышла Настя, а мама у неё медик. Она решила позвонить ей и ушла в другую комнату. Через пару минут вышла радостная и встала посреди кухни.
— Ну, тут есть два варианта... — эмоционально начала она. — Либо у тебя болезнь Лайма, либо ты умрешь, — и завершила свою гениальную речь улыбкой.
Ахуеть, спасибо, Настя!
Я не находила себе места, ходила туда-сюда и курила. Потом легли, включили что-то по ноуту. Настя свалила домой, а Катя ушла домой кормить кота. Мой жаловался, что в комнате ему жарко. Я от злости сказала, мол, уходи тогда к Шевалье. А он правда ушел туда спать. Мне хотелось, чтобы он остался и сказал, что никуда не уйдет и не бросит меня одну с какой-то непонятной хуйней. Было до жути обидно, что он выбрал его. Ну а чего мне ещё ожидать от такого человека. И зачем он мне вообще? Надо было разорвать с ним отношения ещё давно. Вот я дура.
Я попыталась поесть, но кусок в горло не лез. Помылась, сделала себе чай. Приоткрыла дверь и увидела, как они спят, прижавшись друг к другу. Села смотреть шоу про беременных шестнадцатилеток и услышала, как зазвонил домофон. Катя.
Мой встал, открыл дверь и обратно ушел. Потом мы сидели с Катей, пили чай и болтали. Она говорила о своем отце. Проснулась Алена, они начали говорить о своем, я была лишней, поэтому ушла от них. Рыжик с Шевалье встали, мы не разговаривали, а когда я хотела войти в комнату, он не позволил зайти. Ну всё. Сам начал со мной так себя вести. Я ахуела, конечно.
Я достала свои чуть ли не двухметровые наушники, которые взяла специально для того, если мои основные сломаются, и ушла на балкон курить. Села вниз и полезла на ютуб смотреть видео Мишель за 2018 год. Только почему-то в последнем поиске у меня стояло её имя (я походу заходила на ютуб утром и показывала что-то своему из её видео, но уже не помнила этого). Меня всегда успокаивал её голос, было в этом что-то такое родное, будто я снова в девятом классе. Посмотрев пару роликов, ко мне присоединилась Катя, поэтому я тут же отложила телефон. Мы поболтали немного, и она ушла.
Они сели смотреть сериал, позвали из вежливости меня, я отказалась. Шевалье пару раз зачем-то зашел в комнату, я, утопающая слезами (сама не знала почему плачу), просила его уйти. Окно было открыто и мою драму нарушила залетевшая огромная муха. Грустить под её бзыканье было невозможно, даже смешно, поэтому я с великой любовью взяла футболку своего мальчика и начала гонять муху, пытаясь её убить. И ведь убила.
Я ушла из дома, а идти мне было особо некуда, поэтому я отошла к детской площадке и села вниз в деревянную машинку. Позвонила Ире и начала жаловаться на происходящее. Собеседник был не самый понимающий, но мне стоило отвлечься её рассказами. Зашла в пятерочку за вишневой слойкой, Ира скинула мне сто рублей, чтобы я купила что-то получше, но ничего более я не взяла. Показала ей город и эти ненормальные лестницы, которые по всему городу, убивающие мои больные колени. Хотела уже с ней попрощаться и зайти домой, как получила от этих сообщение, мол, где вы, мы вас потеряли. Блин, а я только зайти собиралась. Они щас подумают, что я после этого сообщения решила вернуться. Поэтому подождала хотя бы десять минут, ничего им не отвечая.
Дома я сделала себе чай, поела этой противной слойки. Вот и вся моя еда за день. Легла в комнату и чувствую, что начинаю задыхаться. Тут пазл сложился — это всё была паническая атака. Я ахуела от жизни и ушла на кухню, закрыв дверь. Ещё больше я ахуела, когда перестала чувствовать конечности рук и ног. А потом и лицо. Почему-то вспомнила, что при инсульте немеет половина лица. От этого я ещё сильнее загналась, хотя умом понимала, что онемело у меня всё лицо. Я начала бояться, что так останется навсегда, поэтому прикусила свою руку и ушла мыть лицо ледяной водой. Лучше не стало, трясущимися руками я налила себе чуть ли не полкружки валерьянки, разбавила водой, села на пол и судорожно начала пить. И опять как умирающий лебедь пошла к этим голубкам, которые нежно сидели вдвоем на диване, говорить, что у меня паничка. Увидев своего, мне стало ещё хуже. Выходить явно не стоило к самому главному триггеру. Мы сели в другую комнату, он гладил меня по спине, мне хотелось, чтобы он что-то сказал или сделал, но так как он этого не сделал, то в сотый раз за день упал в моих глазах как человек.
Далее мы с ним опять поругались, он сказал, что не моя нянька и не должен быть со мной двадцать четыре на семь. Ну нихуя себе, а к кому я тогда приехала? К Кате, что ли? Это был настолько абсурдный и тупой аргумент, что было вроде бы и смешно, и ахуевающе одновременно. То есть, твоя девушка приехала к тебе ради тебя, чтобы провести с тобой время, а ты тупо сливаешься и говоришь, что не обязан быть со мной рядом. Ну конечно, твой сосед тебе в десять раз дороже, вы же если не увидитесь, то всё, конец. Со своими друзьями он, походу, видится раз в год, а со мной каждый день. Это же я под ним живу и всегда его вижу, ну да, все мега логично.
Я хлопаю дверью в его комнате и мне почему-то кажется, будто я кинула стул. Но это была дверь. Потом прошу половину денег у Кати и ухожу за сигаретами, попутно выкидывая их мусор с бутылками.
Сижу на скамейке, не решаясь зайти, но всё-таки захожу домой и сразу убегаю на балкон. Тот че-то возится с пластинкой и тоже заходит на балкон. Я продолжаю молчать и курю. На фоне играла музыка с пластинки. Мне было противно от его музыки и всего, что находится здесь. Был противен этот воздух, банка с окурками, город, вид на деревья, квартира, а самое главное — он. Хотелось смыть с себя всё ощущение него, все прикосновения, все поцелуи, содрать кожу и обновиться заново без его липкого серо-желтого цвета, который словно остался под моими ногтями и впитался в волосы.
Никакой он уже не черно-красный. А полюбила я его именно таким. В нем тогда было его настоящее ядро, такая искусная сущность, романтическая натура, которая обожала писать письма и называть меня музой. Звучит до ужаса инфантильно, но нравилось мне именно это. А сейчас на смену черного и красного пришел мутный желтый оттенок с серым. Будто испорченный желток на дне железной миски. Вот что я в нем видела. Он всегда лестно о мне отзывался, был нежен и добр. А сейчас дай бог хоть раз в год получить, что ты интересная и красивая. Да и то — в интернете. Может, ему правда кажется, что черно-красный включает в себя те черты, которые на данный момент он присвоил себе? Блин, даже Томас Шелби любил свою жену, чё ж ты эту черту не взял? Или это неудобная часть?
— Ты сама виновата, — говорит он, когда я отвечаю, что он не прав.
Тут даже Томас Шелби ахуел бы. То ли от максимально тупой манипуляции, то ли от абсурдности ситуации. Мне стало по-детски забавно, как он пытается навязать мне чувство вины и откровенно газлайтит. Будь мне тринадцать, то с рук сошло бы, но мы же не дети, я на такую хуйню не ведусь. Я хотела сказать ему об этом, но почему-то промолчала. Было сложно понять, действительно ли он считает меня наивной дурочкой. Я не дура, я запоминаю каждый подкол в мою сторону и анализирую его в дальнейшем. Мне сложно понимать, что это добродушные шутки. Мне всегда кажется, что он пытается манипулировать мной и хочет продавить под себя. Возможно, он тоже чувствует внутреннее ощущение соперничества, а может и нет. Может вообще мой пограничный мозг съехал с катушек.
Вся наша проблема в том, что он — скрытый нарцисс. Может, он этого никогда не признает, но вся правда в том, что ему до жути нравится, как его друг-сосед копирует его личность и восхищается ею. Ему нравилось, что у него есть такой фанат. И избавляться от него он не собирался, ведь я не даю ему такого же восхищения двадцать четыре на семь. А рядом с Шевалье он чувствует себя каким-то учителем или отцом, который взращивает свою мини-копию. Ему нравится его восхищение, он подпитывает его осознание, что он интересный человек, что музыка, которую он слушает — ахуенная, что взгляды на жизнь — пиздатые, а маска — невъебенная. А глупенькая я всегда смеюсь над тем, что он слушает и не понимаю всей тонкости Холодного.
Прав будет Шевалье, когда скажет мне утром на балконе, что на первое место он ставит только себя. А я-то, дура, думала, что у него никого нет на первом месте, что он даже себя не любит. Но себя он очень любит.
Тут я стала думать, что ссору надо закручивать, а то вдруг ему это надоест и мы расстанемся. Нихуя себе. Признать этот факт в открытую сродни признать своё поражение и опустить руки. Но это было не слабостью и ничуть не инфантильностью. Это часть меня, которая всегда будет со мной. Любой другой человек не выдержал бы всех эмоций, которые пластом ложатся друг на друга и образуют огромной ком внутри мозга. Сначала ты идеализируешь человека: «вот, блять, ты такой хороший, такой прекрасный, я так рада, что ты у меня есть, и я люблю тебя так же сильно, как эту Вселенную». И эти эмоции сильные, они буквально ощущаются внутри тебя, ты чувствуешь, как в душе у тебя разливается тепло, как сильно ты любишь и как ярко горит твоя любовь. Но потом этот человек делает что-то незначительное, а внутри тебя разрушается целый мир. Ты ненавидишь, тебя тошнит от этого человека, хочешь расстаться и никогда не иметь ничего общего. Тебе противен воздух, которым он дышит, тебе противно буквально всё, что связано с ним. А потом ты начинаешь чувствовать вину за эти мысли: «как же так, почему у меня вообще возникли мысли, что я хочу расстаться с таким хорошим человеком? Как я МОГЛА подумать, что кто-то другой может занять его место в моем сердце?». И так по кругу беспрерывно всю жизнь. Попробуй пожить в теле пограничника хотя бы день и ахуеешь от потока эмоций, которые выкручены на максимум. Я буквально без кожи, я как оголенный нерв, любое прикосновение приносит мне ужасную боль, которая остается внутри меня душевными травмами. Для кого-то одно слово ничего не значит, ха, шутка, прикол, да, но для меня это боль. Это вечная борьба с собой, ведь ты, по сути, не можешь выразить эти эмоции, потому что вдруг человек будет этим пользоваться, или уйдет после многочисленных ссор. И вся эта заваруха так и остается в голове, когда снаружи ты не придаешь виду. Но если сдерживаться часто, то это выльется в огромный ком, после которого ты реально начинаешь думать, что от тебя, такой неуравновешенной истерички, уйдут. Но я не виновата, что матушка Вселенная наградила меня пограничкой. Если бы он действительно был готов меняться, стать заботливым и чутким (несмотря на то, что у него походу вообще аутизм), я бы тоже сдерживалась. А играть в одни ворота — ну такое. Аутист и пограничник — отношения во!
Я взяла его за руку и это был самый ужасный поступок в моей жизни. После всех его мерзких слов я всё равно потянулась к нему, но я не хотела: хотело моё расстройство. Для меня этот жест был неуважением к себе, но я хотя бы понимала это. Что ещё хуже, так это то, что он убрал руку. Тут я хотела опять начать свою заваруху в голове, но спустя пару секунд он сам взял меня за руку. Мне хотелось только одного. Не поддержки или душевного разговора, а обычного поцелуя. Я целый день к нему не прикасалась, мне от этого хуже, чем от его слов.
Наши отношения — это сильная страсть, но при этом у каждого в руке нож, потому что мы самые близкие люди, каждый знает слабые места друг друга, и каждый боится, что он резанет этим ножом. Я не доверяю ему, а он не доверяет мне. Идиллия. Но вот мой манифест — и я опускаю нож. Я признаю свои слабости. Факт того, что он мой фп, может давать ему мнимое чувство превосходства и власти надо мной, но это не так. И я также признаю, что никто не имеет права посягать на мои слабые места. Предупрежден — вооружен. Я опустила нож, но он всё ещё в моей руке. а вы что думали приколисты??? хвост вам в жопу!!!
Позже мама Шевалье дала нам торт. Мы опять пили. Я с опаской ебнула ликера, зная, что меня опять может накрыть. Но кто не рискует, тот не пьет. Запив всё это водой, мы решили, что стоит опять, как в мае, поиграть в ебнутые игры по типу «Правда или действие». В мае раздел извращенных вопросов мы прошли на все сто, поэтому искали новое приложение со взломкой. Задавали по очереди тупые вопросы, с Катериной нам выпало действие сидеть в шкафу вместе десять минут. За это время она вновь оголила мне свою прекрасную грудь с проколотыми сосками, где я что-то писала маркером.
Потом я сидела одна на балконе, слушала музыку и курила. Мой обещал прийти, когда закончит играть его музыка. Я знала, что он не придет. И я была права — он не пришел. Мне было очень грустно, я написала Даше. И ушла мыть посуду. Газовая плита была такой грязной, что я потратила на неё целый час. Я хорошо отвлеклась, и когда я уже закончила, на кухню вошел Шевалье с камерой. Он похвалил меня, обнял, и мы вместе пошли к остальным. Чувствуя, как мне хорошо, а остальные уже уставшие, я начала пить. Сидя на кресле, я вытянула ноги и мой, лежа в солнцезащитных очках, гладил, целовал и даже облизнул мои ножки. Шевалье всё это время крутился вокруг нас и снимал на камеру.
Мой потом куда-то исчез (я опять не заметила). Остались только мы трое. Я выпила около пяти рюмок хреновухи, рюмку джина (он был противный) и включилась стадия «А давайте слушать татарские песни», которая обычно просыпается, когда мы пьем с Риной. Но я была вокруг русни, которая не понимала весь прикол, поэтому это постепенно перешло на «Давайте слушать Монеточку, Фейса, ЛСП», и самое главное — Пошлую Молли. Это база!!
Шевалье ушел в ванную, потом прибегает, спрашивает, а где Катя. Мы стали искать её на балконе, в комнатах, а оказывается, что она спряталась под столом. Ситуация была максимально угарная, почему она спряталась мы так и не поняли, но втроем с Шевалье поплелись в ванную и разговаривали. Катя сидела, прислонившись к стенке, кучерявый чистил зубы, а я стояла в дверном проеме. Говорили про вчерашнюю ночь и поцелуи.
— Катя! Мы с тобой сегодня даже не целовались, — говорю я и смеюсь.
Тут Катя тянет меня к себе, я наклоняюсь и мы целуемся. Шевалье смотрит на всё это с щеткой во рту.
Потом мы стояли втроем на балконе. Обсуждали моего. Катя сидела на окне, держась руками за стекло, и опускалась головой вниз. Мы стали беспокоиться, что она упадет, и вытащили насильно её из окна, посадив на пол. На следующий день Катя скажет, что Вселенная разделилась, и в другой она упала всё-таки с балкона.
Я говорю, что моему в жизни ничего не надо.
— Он такой человек, который ставит на первое место только себя. Ему больше никто не нужен, кроме себя самого, — звучало так, будто Шевалье его оправдывает. На самом деле он действительно его оправдывал. Может быть, он восхищался таким характером, поэтому не видел ничего плохого. Любить себя — не плохо. Но такое отношение...
— А я думала, что он даже себе не нужен. У него же типа низкая самооценка. А ты любишь его? — всегда хотела задать ему этот вопрос.
— Нет, он мне нравится как друг, личность. Я люблю его личность, то, насколько он интересен... — и прочее-прочее из его уст, которое мне лень перечислять.
— А зачем ты помог мне пересечь город? Типа, тебе реально не лень было всё это делать, бегать, искать столбы?
— Ну, друзья моих друзей — мои друзья, а что в этом плохого?
— Ничего. Просто такой поступок странный от тебя, спасибо, — я сделала паузу. — Вот знаешь, ты вообще сам по себе странный. Ты как нож или шифер. Вот такой же серый, металлический, шершавый с одной стороны.
— Это плохо?
— Нет, просто есть как факт.
Тут Катя, которая сидит под нашими ногами, выдает:
— Да-а, Лия-я, у тебя всегда точные ассоциации... Ты реально на нож похож...
— Спасибо?
Дальше все заснули: кто на диване, кто в туалете. Этот шпала обещал выпить со мной чай, таскался со своим тазиком, закрылся в туалете и заснул, пока я всё убирала и мыла (считай, плата за бесплатный алко). Я несколько раз стучалась, ответа не было. Вырубила свет — никакой реакции. Хотела оставить его так, но подумала, а вдруг он проснется в темноте там, ничего не поймет и начнет орать. Включила обратно и со спокойной душой ушла спать к своему. Ему опять что-то не нравилось, бормотал себе что-то под нос, я его не слушала и смотрела на часы. Почти восемь утра.
Днем эти кое-как ушли после массовой уборки. Я выгорела от двух дней житья с многочисленными людьми и была безумно рада, когда все свалили. Оставшись вдвоем, мы вынесли мусор, взяли покушать, смотрели «Мечтателей», я расстегнула ему рубашку и ночью пришлось мне устроить прощальный вечер для него. Я чуть ли не засыпала в процессе, тут ещё Дарина села на поезд и писала мне десятки сообщений, пока я сидела между чужих ножек и пыталась отдышаться.
Утром на балкон залетела птица. А как я помню, это к плохому. Но дом не мой и проблемы не мои, хи-хи-хи. Мой мальчик прибежал ко мне, чтобы я выгнала эту птицу. Молодец, знает, кто здесь мужик. И я, как настоящая сильная женщина, поймала птицу и отпустила на волю. Потом отпустили на волю меня — проводили на электричку, поцеловали и обняли. Пока я поднималась, ударилась коленом об подъем.
В принципе, всё было не так ужасно, но мне не хотелось с ним расставаться и опять ощущать эту разлуку. Я не знала, когда мы ещё увидимся, и от этого было грустно. Мне было приятно, когда мы с ним наедине. В такие моменты он раскрывается совсем по-другому. Становится более нежным, заботливым. И что уж поделать: я любила его любым.