Глава 1
Было что-то магическое в тех местах, куда направлялась Мария. В бесконечном поле — с одной стороны, в еловом массиве — с другой, в дороге между ними, которая как барьер разделила две силы. В каждой частичке природы было нечто особенное, и разгадать этот секрет могли лишь незаурядные путники. Это было про нее, про человека, для которого обычным делом по ходу пути считалось следить за двумя фронтами сразу. Впрочем, почему это могло считаться чем-то важным и существенным, когда достаточно просто смотреть прямо, а еще лучше сверху, чтобы увидеть всю картину целиком? Но задумывал ли так автор, что вообще он хотел сказать этим обрывком планеты, и, в конце концов, кто он такой на самом деле, чтобы задавать направление? Многое зависит от обстоятельств и природных условий, и почти от всего, что только можно представить и вспомнить. Однако как создатель все это предусматривает, или угадывает — насколько один день будет непохож на другой? И действительно ли они так уж сильно отличаются? Одно сказать можно, и это то, что бывают исключительные дни, прямо как тот самый, когда планы оказываются на прямом пути превращения в крошку. Густой туман завладел долиной, и дальше трехсот метров ничего нельзя было различить. Марии оставалось только корить себя, что она не доверилась прогнозу погоды. Но причина была не в этом. Звезды сложились так, что ведунья, которую она уже давно упрашивала дать ей интервью, вошла в контакт с духами, и те наконец-то согласились покинуть сумрак и выйти к людям, что имело лишь единственное значение: сама ясновидящая готова была принимать гостей. А, может, поводом для такого рискового путешествия была и вовсе не эта сивилла. Если бы встречу устраивал любой другой кроме Мейса, она бы определенно осталась дома.
— Какого черта, Мейс! — Мария чуть не пропустила поворот на проселочную дорогу и со всей дури ударила кулаком по рулю.
Опомнившись от того, что кольца с болью вжались в соседние пальцы, она выпрямилась и вернулась в прежнее положение, положив руку обратно. Ей потребовалось еще несколько минут, чтобы добраться до пункта назначения, неподалеку от густой рощи, которая со стороны главной дороги была не более чем замыленным зеленым пятном. Она вылезла из машины и направилась прямиком к ней. Укрывая лицо от веток, Мария осторожно проскочила среди деревьев и наконец оказалась у одиноко стоящего старого дома, окруженного песком. Она подошла к нему, поднялась по скрипящим ступенькам и потянула за ручку. Дверь легко поддалась, за чем последовал облегченный выдох. Зайдя внутрь, она достала фонарик и начала пробираться среди груды вещей к лестнице на второй этаж. Ей показалось, что с последнего ее визита сюда их почему-то стало намного больше. Проклиная этот день, эту торчащую, непонятно откуда взявшуюся доску, Мария и сама не поняла, как споткнулась об нее и уронила деревянный столик, а вместе с ним и гору пыльных коробок. В ту же секунду на втором этаже послышалось движение. Затем кто-то аккуратно опробовал самую верхнюю ступеньку и начал спускаться вниз. Мария направила фонарик в сторону лестницы и осторожно наблюдала, затаив дыхание. Человек в синем халате показался наполовину и прошептал:
— Чего ты шумишь?
— Мейс! Чтобы еще хоть раз мне пришлось...
Он не дал ей закончить, энергично замахав руками, затем поднес палец к губам и поманил за собой. Мария кинула неодобрительный взгляд в его сторону, но все же поднялась вслед. Там, наверху, Мейс кивком головы указал на дыру в стене у окна. Мария осторожно заглянула туда и увидела две пары яиц, отложенных, вероятно, совой.
— Ты же не думала, что от твоих криков они вылупятся раньше времени?
Мейс тут же заметил, что его слова пришлись не по вкусу собеседнице, и он быстро проскандировал:
— Надеюсь, ты нашла то, о чем я просил. Она сказала обязательно взять его. Между прочим, мне пришлось лезть на дерево, чтобы позвонить тебе.
Мария немного смягчилась и, кивнув в ответ, вытащила из рюкзака амулет из хризоберилла.
— Этот? — она улыбнулась. — И когда ты перестанешь прятать свои одни единственные ключи в почтовом ящике?
— Я все равно их постоянно оставляю где-нибудь. Никто другой не знает и ладно.
— Сомнительное заявление. Кстати, пока я его искала, к тебе какой-то светлый парень в очках заходил. Так испугался, когда меня увидел, сразу же убежал, я даже сказать ничего не успела.
Мейс задумчиво почесал подбородок и ответил:
— А, я понял, о ком ты говоришь. Это давняя знакомая Лиса. Давно я ее не видел, надо будет сказать ей, что ты не вор-домушник.
Мария приподняла шелковистые брови и улыбнулась.
— Пожалуй, самое ценное оттуда вынесли гораздо раньше.
— Хм, интересно, что же это, — он подошел к ней вплотную, — такое ценное?
Молчание затянулось, по крайней мере, в ее голове. Марии нужно было срочно что-то придумать, пока она не разрешила себе осознать, что стоит с раскрытым ртом. Пожалуй, единственное, что пришло ей на ум, это расспросить Мейса про дом. Он с удивлением посмотрел на нее, но все же провел краткий экскурс, который, к слову, она уже слышала от начала и до конца. Этот дом, который когда-то принадлежал хорошим знакомым его семьи, был заброшен и пустовал теперь из-за репутации «места с привидениями». Впрочем, единственными душами, которые захаживали туда, были эти двое. Марии было довольно удобно оставаться здесь с вечера, чтобы утром без спешки собраться для фотоохоты на пернатых, иногда она занималась и насекомыми. Тогда к делу присоединялся Мейс — в качестве путеводителя, что, однако, каждый раз в считанные минуты утомляло безнадежного путешественника. Его выматывали долгие вылазки и то, что зачастую нужно подолгу сидеть в засаде и выжидать подходящий момент. Но он не мог назвать это каторгой, потому что рядом всегда была она, и это того стоило. Хотя «всегда» слишком громкое слово для них обоих. Только в последнее время их встречи перестали быть редкостью. А как было раньше — совершенно другой вопрос, на который, пожалуй, никто из них не рискнул бы ответить.
— А что с чердаком? — Мейс посмотрел на раскладную лестницу. — Сегодня докрашиваем? Время еще есть.
— Ну, ты уже в халате, так что вариантов у меня нет.
— Возможно, я даже в твоем, — Мейс похлопал себя по плечу. — Они одинаковые.
Мария скрестила руки на груди и слегка усмехнулась.
— Хорошо, а где тогда твой?
— На том же месте.
Мария первая забралась на чердак и, сняв с гвоздя «рабочий костюм», надела его на себя. Собрав волосы, она отодвинула коробку ногой в поисках баночки с кистями, которая попыталась спрятаться между двумя спальными мешками. Слуховое окно было открыто, но от стойкого запаха ацетона и краски спастись уже было невозможно. Крыша, к удивлению, еще не начала протекать, и в целом чердак был единственным уютным местом в доме с минимальным количеством хлама, который Мейс благополучно спустил на этажи ниже. Он поднялся немного позже, и тут же достал из карманов две банки белой флуоресцентной краски, и поставил их на пол. Мария посмотрела сначала на них, потом на черный потолок и сказала:
— В квартире было бы совершенно по-другому.
Мейс взялся одной рукой за стремянку и спросил:
— Откуда начнем?
— С середины, конечно же.
Он ухмыльнулся и передвинул стремянку. Мария прищурила один глаз и щелкнула пальцами по банке.
— Я здесь за главного, — она достала кисточку и повторила движение дирижера.
— Я и не спорю. Давай, залазь.
— Уже. — Мария жестом попросила поднести краску.
В планах было звездное небо. Возможно, лежа на матрасе, когда трудно заснуть, ей не хотелось смотреть на пустой потолок, а из окна мало что было видно. И в одну из ночей, перешептываясь с Мейсом, как будто кто-то мог их услышать, им показалось, что здесь не хватает именно неба. Такого, которое не сможет заменить ни один ночник. Набросав на листе созвездие крота, они ехидно переглянулись и придумали еще несколько. Это было что-то из разряда «сделай или умри», поэтому отступать от плана никто из них не собирался.
— Мейс, посмотри, лучше сместить альфу влево или здесь будет нормально?
— Хм, давай левее.
Мария вытянула руку и поставила большую кляксу в форме четырехконечной звезды.
— Так, что там дальше?
Она вытащила из кармана шорт листок и, о чем-то задумавшись, выронила кисточку прямо на голову своему коллеге. Мейс не успел увернуться, и теперь на его русых волосах появилась первая в его жизни белая прядь. Он прикоснулся к голове и посмотрел на руку.
— Ты же понимаешь, что это значит?
Мария замерла, готовясь в любую секунду соскочить со стремянки.
— Давай решим все мирно, — она невинно улыбнулась.
— Нет, это тропа войны. — Он окунул руку в краску и схватил Марию за ногу.
— Я же не хотела, — она подняла вторую ногу, — остановись, пока не поздно.
— И долго ты будешь так стоять?
— Пока ты не уйдешь!
— Ну попробуй! — он слегка подтолкнул стремянку.
— Не над... — Мария потеряла равновесие, но Мейс успел ее подхватить.
Она вырвалась и отбежала в угол, обороняясь кисточкой, которую успела подобрать с пола.
— Еще не поздно заключить перемирие.
— Хорошо, — Мейс протянул ей ладонь, — я согласен.
Мария недоверчиво посмотрела на него, потом на руку в краске и, безнадежно вздохнув, пожала ее.
— Так и быть.
— Отлично, где салфетки? — Мейс осмотрелся.
— В коробке за тобой.
Оттерев краску и решив, что на сегодня достаточно, они спустились на второй этаж. Мария бросила халат на подоконник и, задумчиво пронаблюдав за тем, как Мейс перекладывает его и снимает тот, что на нем, сказала:
— Совсем забыла, — Мария подняла с пола тряпичную куклу, — по дороге мне твоя племянница звонила, говорит, ты давно не объявлялся, ее мама переживает.
Мейс достал из своего рюкзака термос с кофе и ответил:
— Она всегда так. После того, как стал жить отдельно, сестра звонит чаще родителей.
— Понимаю, мне как раз таки они и звонят, пишут, но сейчас уже не так часто. А вот когда только переехала, в начале первого курса, раз в день точно.
— Скучают, конечно же. — Он сделал глоток.
— Скорее, отец не сдается, пытается отговорить переводиться. К тому же мы в одном городе, но у него сейчас все равно нет времени ко мне приезжать. И то хорошо, потому что в университет он как-то раз заявлялся.
— Тебя искал?
— Нет, с кем-то из преподавателей разговаривал, со знакомым.
— А что, плохо учишься? — Мейс ухмыльнулся.
— Это не про меня. Но силы воли уже нет, если честно. Он этого не понимает. Ему нужен тот, кто после него займется документами бара.
— А ты?
— А я хочу делать сюжеты про старые легенды и природу, ты знаешь. — Мария убрала куклу в коробку. — Так что, давай, идем.
Мейс кивнул и начал собирать рюкзак.
— Мне нравится твой настрой. Не совсем еще привык, но он тебе подходит.
— У тебя научилась, — она подмигнула.
— Надеюсь, только этому.
— Кто знает, — ответила она и пожала плечами.
Путь к дому ведуньи проходил узкой тропинкой вдоль пшеничного поля и был заметен еще издали. И чем ближе они к нему подбирались, тем насыщеннее, сильнее и ярче становился аромат паленой травы и гари. В какой-то момент от фермы, что была рядом с местом назначения, отделилась темная точка и направилась прямиком по направлению к путникам. Вскоре она начала принимать четкие очертания женской фигуры на велосипеде, и, когда их маршрут пересекся, Мария моментально догадалась, что на этой дорожке их неприязни разойтись будет негде. Ее глаза поймали странное выражение лица только что встреченной девушки, которая тут же дала понять, что свое отвращение скрывать не станет:
— О! Вот так сюрприз. Лучше бы ты здесь вообще больше не появлялась. Н-и-к-о-г-д-а.
— Ева, я думал, мы с тобой договорились, — Мейс осторожно отодвинул Марию, тем самым заняв положение между ними двумя.
Ева аккуратно убрала свои черные волосы, выбившиеся по дороге, обратно под шляпу и уверенно продолжила:
— Понимаешь ли, ты говорил не со мной, а с моей сестрой. Она, конечно, передала мне твои слова, но сейчас у нее много работы там, — она указала большим пальцем за себя в сторону фермы. — Так что нам с вами тут никто не помешает. И я скажу еще раз, чтобы эта девица забыла, как сюда добираться. Марк, к тебе это не относится, разумеется. Друзьям детства мы всегда рады.
— Ты не можешь простить пару фотографий?
— Простить то прощу, но ты посмотри на нее. Разве этот человек чему-нибудь может научиться? — Ева попыталась заглянуть за спину Мейса, привстав на педалях, но тот взял ее за плечи и сдержанно шепнул что-то на ухо.
Ева возмущенно фыркнула, быстро убрала подножку и поспешила убраться от них как можно дальше. Когда она скрылась за поворотом среди деревьев на другом конце поля, Мейс развернулся к Марии и сказал вполголоса:
— Надеюсь, у ведуньи нам повезет больше.
— Даже представить не могла, что она будет так долго злиться, — она облокотилась на изгородь и запрокинула голову.
— Мне стоило догадался, что рядом с их домом не надо ничего снимать. Да ведь дело даже не в этом.
— А в чем же? — Мария наклонилась вперед и посмотрела на него из-под бровей.
— Ей не нравится, что я с тобой... точнее, ее родители считают землю священной и что чужаков пускать на нее нельзя.
— Если так, то из этого может получиться неплохая статья, но тебе больше не стоит искать местного для чего-то такого.
— Почему? Гадалку же я нашел и кого угодно для тебя могу отыскать.
— Я не хочу, чтобы ты ссорился с кем-то из своих знакомых из-за меня.
— Если ты о Еве, то она вообразила себе больше, чем есть на самом деле. Вот и все. — Мейс скрестил руки на груди.
— Правда? — тихо спросила Мария.
— И еще сейчас у тебя встреча с гадалкой. — Мейс отвлекся на звук сообщения и достал телефон, посмотрел на экран, но тут же убрал обратно. — Выводы уже после, мы почти пришли.
— Подожди, я забыла снять крестик и икону. Вроде бы она говорила об этом. Подержишь пока у себя?
— Без проблем.
Мария расстегнула застежки и вложила в его руку украшения. Мейс кивнул и, взяв под руку свою спутницу, быстро дошел до конца дорожки, и, первым подойдя к двери, ударил четыре раза. Через мгновенье на пороге показалась женщина средних лет в льняном потрепанном фартуке и кивком пригласила зайти. Не успела Мария перешагнуть через порог, как та, чуть ли не проткнув ее лицо своим черствым пальцем, резко вытянула руку перед собой и пробормотала:
— От тебя несет гнилью.
Мария тут же испуганно отшатнулась назад.
— Да-да, я вижу их. Две черноволосые дивы. Похожи на лицо.
Следующее, что сделала ведунья, это попросила гостью в абсолютной тишине надеть амулет, затем сняла с потолка у дверей пучок засушенных трав, подожгла свечой и принялась размахивать им рядом с ней. Мария не могла поверить и никогда бы не поверила, что эта женщина что-то знает. Ведь буквально несколько часов назад она была на кладбище. Это был особенный день не только для Марии, но и для ее близкой подруги Амелии. Впрочем, Мария вспомнила об этом только тогда, когда обыскивала квартиру Мейса в поисках амулета: ей случайно на глаза попался листок отрывного календаря за июль. И меньше всего, как в прошлом году, ей хотелось слышать, сколько процентов алкоголя было в крови ее подруги, когда та устроила автомобильное побоище и каким-то чудом осталась жива. Связаться с Амелией, разумеется, не удалось, и Мария просто надеялась на то, что сможет застать ее еще на кладбище, поэтому сразу поехала туда. Чуть ли не снеся забор, она впопыхах добралась до могилы Эммелины Кальде и, с облегчением выдохнув, уперлась ладонями в колени, когда увидела рядом с надгробным камнем знакомый силуэт.
— Я-то думала, ты уже не придешь, — Амелия запустила руки в карманы и повернулась к Марии. — Но, поверь, я бы не стала снова вытворять нечто подобное, хотя бы ради отца. Он сказал: «Ты у меня одна осталась». Да, это так, но он все равно любит меня не так как их. А их и вовсе не существует теперь. Знаешь, ведь осенью будет год, как моя сестра пропала, а он только сейчас смирился, больше не ищет, не ждет чего-то — чуда, наверное. Если бы я не знала этого человека... Ты не подумай, мне жаль Нону, как и тебе, но я после смерти матери могу все что угодно вынести, а насчет папы ты и сама знаешь. Он старался не впадать в уныние, чтобы оставаться примерным отцом, хотя ему никогда не принять, что его жены не стало почти сразу после рождения сестры. Но еще есть одна вещь, которая не отпускает его до сих пор. В чем, я уверена, он себе никогда не признается. Это то, что это произошло по ее собственной воле. Знаю, ты сейчас не сможешь ничего сказать по этому поводу, наши родители, даже спустя много лет почти не говорят о «несчастном случае». Бывало, на праздниках кто-то вдруг вспоминал о матери, прямо как я сейчас, о том, что они с Ноной невероятно похожи. Но клубки в наших семьях до конца не раскручиваются, и все каждый раз заканчивалось одинаково: «Зачем детям слушать сплетни?» У нас были свои сплетни. Ты помнишь? Столько историй разных. А как мы пытались спустить куклу сестры в унитаз, помнишь? И какая-то тетка бежала за нами и кричала: «Так, чертовы дети, кто из вас это сделал?» Нам двоим повезло, сестре же стоило научиться прятаться.
Мария, вздохнув, кивнула пару раз. Она вспомнила, как потом весь вечер думала подойти к Ноне; какое-то неприятное чувство душило ее изнутри. Во всяком случае, ей казалось, что в такие дни, когда их семьи собираются вместе, никто не должен быть огорчен или расстроен. Она обошла тогда всю квартиру, высматривая угольную макушку Ноны, прошлась по балкону, заглянула в парочку шкафов — никого. Затаив дыхание, Мария открыла дверь в последнюю не пройденную комнату и подняла глаза к потолку, зацепившись взглядом за тени от цветочного горшка с подсветкой. Они почему-то больше всего запомнились ей в тот вечер. Мария не отрываясь смотрела на завораживающий танец темных двойников листьев над собой, каждый из которых становился частью то одного сюжета, то совершенно другого. Словно индейцы, они вытанцовывали над ней, извивались, иногда даже складывались в округлые формы. Потом она села на велюровое кресло и даже не заметила, как заснула. Мария не была уверена до конца, но все же в ее воспоминаниях остался кто-то выглядывающий из-за двери, кто хотел сказать ей что-то важное или действительно сказал это, а она не запомнила. Возможно, это даже была Нона, но спрашивать ее она не стала. Где-то около двенадцати перед Марией возникла ее мать и сказала, что они бы могли уехать на полчаса раньше, если бы их дочь так хорошо не спряталась от них. Так или иначе, все как-то замялось, перетерлось или затерялось во времени. Однако это только на первый взгляд. И тогда на кладбище и после — в доме посреди поля с запахом гари, так явно, как никогда раньше, так чувственно и так глубоко врезались воспоминания в самую незащищенную часть души, рассекли ее на части, оголяя нервную суть, уцепиться за которую Мария все же пока не могла. Это было не в ее силах. Может, тогда ведунья знала ответы? Не все, но кое-что она определенно видела. Сложно сказать, что конкретно и когда. Правда у каждого своя.
Мейс с трудом дождался, пока ведунья закончит, ведь еще по пути к ней появилась связь, и он получил от Лисы сообщение с далеко не радостным известием для него. Он с печальной полуулыбкой вышел на крыльцо, после того как Мария пришла в себя и достала диктофон. Мейс, по привычке, обшарил карманы и, ничего там не найдя, присел на верхнюю ступеньку, свесив руки с колен. Первое время он смотрел куда-то вдаль — туман к тому времени уже развеялся, обнажая неровности лесополосы и давая ему возможность ощупать взглядом каждый уголок, практически каждую травинку. Это было его место, и теперь он как будто прощался с ним раз и навсегда. Здесь прошло его детство, каникулы — в гостях у бабушки с дедом. Тогда голубое небо не казалось ему таким серым. Неприятный цвет, по мнению взрослого Мейса. Только вот он сам не заметил, как влюбился в него, в его приятную вязкость, и не хотел отпускать. Оно не хотело тоже. Каждый раз взгляд устремлялся к нему не просто так. Только небо умеет так звать, ухищряться в притворстве, изображая струящийся бархат или дорогое полотно, готовое расстелиться где угодно, только не под ногами. Образы один за другим быстро сменялись в его голове. Он вспомнил про красный — еще один цвет. Это огромное раскидистое дерево с недостроенным летним домиком в сорока шагах от дороги рядом с «местом с привидениями». Одна из его ветвей была обвязана когда-то алым, ныне грязно-розовым платком с вышивкой «Э.» Мейсу даже в голову не приходило снимать его: «Ну висит и пусть висит дальше», — часто сам себе говорил он. Наоборот, выбор пал именно на это дерево из-за платка. Строительство шло полным ходом, когда случилось то, что обычно случается со старыми больными людьми. Они ушли друг за другом почти в один день. Родители больше не могли оставлять его в деревне. Бабушку Мейса нашли неподалеку от поля несколько лет назад в год аномально жаркого лета. До последнего она помогала другим, готовая отдать все, что только у нее было. Местные старики были ей благодарны и ставили в пример своим детям. Родители Мейса никогда не одобряли такой взгляд на жизнь, ведь единственное, что им досталось, это старая однушка в городе. Но Мейс так не считал: детство, проведенное в провинции стоило гораздо больше. Он не представлял свою жизнь без всего этого, без невероятно любящей бабушки, без деревенских друзей, без дома на дереве. И даже потом, когда Мейс окончательно привык к городу, он продолжал поддерживать связь со старыми знакомыми, семьи которых тоже перебрались из деревни. Одной из таких была и дружелюбная, но неприметная Лиса, которая устроилась в магазин хозяйственных товаров напротив его дома.
Так закончилось его любимое лето, а другое такое же и не думало начинаться. Но все-таки однажды он вернулся к прошлому, хотя и довольно необычным способом. Город неожиданно стал гораздо роднее, когда пару лет назад Мейс переехал в квартиру своего деда. Он оставил почти все его вещи и не притронулся даже к обоям, которые, разумеется, стоило бы давно переклеить — в некоторых местах они безобразно свисали и были разорваны, скорее всего, домашними животными. Огромный деревянный шкаф, вероятно, когда-то бывшая гордость хозяина, теперь, через много лет, стал просто трухлявой развалиной. Эта квартира начала терпеть поражения задолго до появления в ней Мейса. Об этом четко говорили четыре небольших вмятины на грязно-коричневом ковре, на котором когда-то стояла роскошная софа, и светлое прямоугольное пятно на обоях, где, возможно, какое-то время тому назад находилась тумбочка или небольшой низкий столик. Куда делось все это имущество — известно было мало кому, но вряд ли Мейс думал хоть сколько-нибудь об этом. Для него были важны ощущения и время, вернее, его отсутствие среди груды старья, в которое он просочился как домовой клещ и, слившись с многолетними пластами, оставленный и забытый, как узкая закладка между страницами, и, казалось бы, прикоснувшийся к истории своей семьи, Мейс понимал, что умирает. Изо дня в день он не замечал, как течет его жизнь, пытаясь добраться до пятницы, за которой следовали ненавистные выходные и очередная волна сожалений. Он лежал в глубине под самым последним слоем безысходности, и каждый год без изменений, ровно так же, как вещи продолжали лежать на своих местах: выцветшие журналы рядом с обеденным столом, пачка просроченных лекарств в подвесной аптечке, исцарапанный магнитофон в гостиной, керамический сервиз в кухонном шкафу, завянувшая герань на подоконнике за пыльной занавеской, громоздкая напольная вешалка в прихожей, засохший кусок хозяйственного мыла в ванной, каскадная люстра и квадратный телевизор перед диваном. Да, Мейс оставил даже неудобный обшарпанный диван противного болотного цвета, который если и мог завораживать, то только в красках панорамы елового леса, сквозь которую как через решето просачивался впервые за несколько дней не туман, а солнечный свет. В тот самый день, когда он сидел на лестнице один на один с собой и ждал.