Собачий вальс

***

Марата мы больше не видели. Мама три недели лежала, не вставая. Изуродованная, покалеченная, она лишь тихо постанывала, но не плакала. Плакал я, всё своё время проводя у её постели. Я жалел её так отчаянно, так надрывно, что не плакать я мог только во время сна. Смотреть на неё было больно и страшно. От её красоты не осталось ничего. Лицо было сплошным огромным синяком, раздутые, вывернутые наружу губы, опухшие глаза, один глаз совсем не открывался – веко было сине-зелёным. Скулы алели и как-то издевательски поблёскивали от ран. Я кормил маму с ложки бульоном и жидкой кашей, а пить давал ей через трубочку. Но она ела плохо, отказывалась, но всё-таки немножко ела, чтобы не обидеть меня. Тётя Софико, которую Джано не впускал в дом, через окно в моей комнате передавала мне каждое утро литровую банку с козьим молоком для мамы и горячие лепёшки для меня. Однажды пришёл Егор и долго говорил с Джано около калитки дома. Но их слов я не слышал, не мог разобрать, только по жестам обоих понимал, что разговор был резким и жёстким. Чем кончилось дело, кто был из них в итоге правым, кто виноватым, кто добился своего, а кто остался в поражении, я так и не узнал.

Шло время. Мама медленно восстанавливалась, приходила в себя, Джано надолго исчезал из дома. Я продолжал заботиться о матери. Покой возвращался в наш дом. Эта история мало-помалу перестала быть такой уж жуткой, страсти вокруг неё стали затухать. Джано так никто и не хватился с тех пор, никто не пытался даже выяснить, что же всё-таки произошло в ту ночь. Всё, казалось бы, стало забываться, и жизнь возвращалась в свой привычный обыденный режим, на круг. Но только не для меня...

В то время я ходил потрясённый, совершенно сбитый с толку, пытался найти хоть какое-нибудь объяснение всему случившемуся, пытался понять, что произошло там, в том доме, где всегда так мило и счастливо проходили вечера с постановкой «Гости». Что же было там, на крыльце доброго и гостеприимного дома, какое отношение к этой истории имели мама и Джано. Что случилось с Маратом. Голова шла кругом от этой неизвестности. Но в это же самое время во мне проснулся дикий зверь, желающий возмездия ненавистному отчиму. Душа моя надрывалась от жалости к маме, а ярость и злоба на Джано испепеляли мою раненую душу. Так больно мне было тогда, и боль эта была не проходящая, постоянная, надрывная, измучившая меня до предела. К концу третей недели я слёг.

Меня отправили в районную больницу в отделение педиатрии.

Русская ординат Светлана Захарова (я почему-то звал её Светлана Захаровна), улыбчивая девушка с красивыми кошачьими глазами, опекала меня сверх всякой меры. Всё шутила, хихикала со мной, приставала, дразнила и почему-то просила меня, когда я вырасту, взять её в жёны. Я на полном серьёзе отвечал ей, что не против, но сначала я должен закончить мореходку, потом сделать ещё одно важное дело – отомстить за мать, ну, а потом, в принципе, мог бы и «пожениться». Светлана Захаровна, на мои слова об отмщении, как-то неистово сверкала своими кошачьими глазами и просила меня пока не говорить и не думать об этом. Она была моим другом (даже будущей женой, видимо) и я обещал ей больше никогда не говорить об этом, но не думать об этом я не мог. Ненависть к Джано и жажда мести пожирали меня изнутри, и я покорился этому зверю, сидевшему внутри меня.

Я не знаток детской психиатрии, своих диагнозов я никогда не знал и даже не делал попыток хоть что-то понять про своё здоровье, но, что было совершенно очевидным, все потрясения того периода не прошли даром. Я долго реабилитировался тогда после болезни, не зная пока, что меня ждёт ещё более суровое испытание. Трагедия, которую я несу с собой как тяжёлую ношу всю свою жизнь.

К великому моему счастью, настал момент, когда меня выписали из больницы. Я ждал встречи с мамой.

Пришёл Дед Мороз – это мой лечащий врач, обладатель седой шевелюры, пышных седых усов и седой же бороды. Лицо его, казалось бы, всегда серьёзное, излучало радость. Я потом понял, повзрослев, почему мне так казалось – морщинки от его глаз расходились лучиками, как при улыбке. Должно быть этот человек улыбался всегда, и лицо его – милое, приветливое – запечатлело эту мимику весёлого человека навсегда. Звали его Фоминых. Это была фамилия и это же было его именем. Я никогда не слышал, как его звали на самом деле, все говорили просто – доктор Фоминых. А я хотел, чтобы звали его Дед Мороз, хоть бы и Фоминых – одно другому не мешает!

– Ну-с, молодой человек, долго ещё болеть собираемся? – спросил Дед Мороз Фоминых, войдя солнечным утром в мою палату.

– Да я и вовсе не собираюсь болеть, и не болел, и не собирался!

– Ну и чудесно-с! Домой пойдёте сегодня?

Я соскочил с кровати, в которой до сей секунды лежал по стойке смирно.

– Ура-а-а-а! – закричал я и брякнулся обратно на кровать как мешок с солью.

– Тихо, тихо, ретивый, спокойно! Дождёшься маму, она скоро будет, я ей всё про тебя расскажу – не бойся, не буду ябедничать, только хорошее расскажу, как продолжить лечение дома, как заботиться о себе и о маме. Ладно? По рукам?

– По рукам, Дед... доктор Фо...

– Ну и славно! – улыбаясь в усы, сказал доктор, но, вдруг посерьёзнел и уже не шутливым, а каким-то повелительным тоном сказал – Но ты мне должен обещать, Николай, что ты будешь беречь себя и свою маму, заботиться о себе и о ней, никогда не огорчаться и не огорчать её, понимаешь, о чём это я?

– Слово будущего офицера! – заговорщицки и очень серьёзно сказал я.

– Ну, всё, ты слово дал! Держи своё слово, парень! Помни всегда, всю жизнь!

Потом я часто вспоминал своего Деда Мороза, вдумывался в слова, в каждый звук каждого слова, воспроизводил все его интонации в голосе и всё пытался осознать смысл сказанного, суть его наставления. Это была такая мантра, что ли, молитва ли, наказ – «береги, заботься, охраняй, её и себя, держи слово, помни всегда, всю жизнь». Дед Мороз долго жил в моём сердце, он мне нравился, нравился настолько, что я бы согласился остаться жить в этой больнице, вырасти там, «пожениться» на Светлане Захаровне, выучиться в «мореходке» и вернуться жить в эту больницу к добрым и красивым людям, как из сказки про волшебника Деда Мороза. Странно. Подсознание меня часто возвращает туда, в то моё мальчишеское ощущение жизни, моё понимание своего места в том самом мире, где рядом со мной не было мамы, и навсегда исчез тот единственный мужчина, который должен был стать моим отцом!