Человек, усыновившийся яблоком
Ах, мама, маменька, ты полюби меня правильно...
Он сидел на кухне. Ел. Было мрачно — три лампочки перегорели, и люстра иногда мигала. Глядел на улицу: снегопад. Первый снег? Быть может, первый снег он проворонил, он не смотрел в окно давно.
Фонарь включился, и школьники, крича, пошли с учебы, и фейерверк с чего-то запустили, и он летел жужжа и взорвался искрами — не рано ли?
А он сидел и ел. Не мог остановиться. Все ел и думал: была бы воля...
Он был худой, но ел ужасно много. Сегодня он купил запасов на неделю, а съел уж за три дня. Но насытиться никак не мог — все ел и ел, а внутри все пусто. И думал: эх, папа, папенька!..
Измучившись от долгой трапезы, он встал, стал собирать все со стола и в холодильник класть. И все убрал, а яблоко забыл одно — гладкое, с зеленым переливом в нежный красный, почти розовый оттенок. Так и осталось оно лежать посередине голого стола, а он пошел помыться — и пока мылся думал, что скучно, и уныло, и тоскливо стало жить с тех пор, как... Как что? А был ли счастлив я вообще? — да был, конечно. Когда? — когда-то. Иногда почему-то, иногда просто так. Но перестало быть мне радостно, и я теперь такой.
Вот сколько себя помнит, он вечно был то весел, то печален. Но за веселостью всегда скрывалась грусть, а за печалью всегда ведь находился повод для веселья. А тут...
А тут, как думал он, совсем не до веселья. И на руки смотрел. Вертел их под водой и размышлял: вот, руки человека. Без мозолей, и кожа толстая, но нежная. Не работали эти руки так, как работают многие другие. Но голова работала всегда. А к черту голову! — как думал он опять же. Да покатись она!.. Как курице бы отрубить, и тело зажило бы...
А яблоко лежало. Твердое и спелое. Он когда вернулся, его сразу же заметил: свет мигнул, включился, и оно блеснуло. А не съесть ли?
Но есть не стал, а просто сел и думал.
Давно никто не заходил. Давно он никуда не выходил. А хочется поговорить и посмеяться, может быть.
— Да, яблоко? — с усмешкой он спросил.
Да яблоко, конечно, не ответило, не шевельнулось.
Присутствия бы, эх! — как думал он. Хоть просто бы присутствия, чтоб рядом кто-то находился...
Он ведь когда-то обнимал кого-то. И его когда-то кто-то обнимал. Да будьте прокляты!.. Эх, мама, маменька...
А яблоко присутствовало. Лежало. А он смотрел. Оно такое гладкое, что самого себя он был способен разглядеть — и он разглядывал себя в округлом преломлении и думал, что будь он великан всех великанов, то так бы отражался он в Земле смотря с космических высот на реки, и моря, и океаны.
А мог бы быть я великаном! — как думал он. Да, правда мог бы, если б воля вольная...
А яблоко-то здесь.
— Да, яблоко? Да хоть не отвечай... Ты здесь, и мне хватает. Вот буду говорить с тобой, и все!
И говорил он с яблоком. И стал рассказывать ему, живется как. И каждый день теперь он вел беседу с яблоком и рассказал: про папеньку, про маменьку, про детство и про юность, про отрочество и взросленье — про все-все-все! Яблоко слушало, а он настолько рад был поделиться тем, что накопилось, что воспылал каким-то чувством — светлым, ярким, но не романтичным: нашел он в яблоке то самое, что ему не дали.
— Вот мне бы птицей стать! Летать, летать... Или рекою быть! Чтоб плыть и плыть... Или магнитом быть, чтобы притяженьем — говорил он — всех ко мне стащило. Да нет... Зачем мне все? Да, мне никто не нужен. Нет, что я вру, конечно нужен... Да мне бы только одного — и все. Да нет... С тобой мне хорошо. Ты меня слышишь?
И с каждым днем все хорошел он. Теперь и весел был, и ярок мир. И перед выходом на улицу он целовал зелено-красное, такое милое лицо, теперь даже живое, и куртку надевал, и выбегал за дверь — и шапку тоже брал.
А яблоку плохело. Теперь не гладкое — покрытое буграми, местами даже вздулось. Смягчилось. И пожухло.
— Вот черт! — воскликнул он, когда это заметил.
И холодильник переполнен, но выкинул он все, что в нем лежало, чтобы просторней было яблоку лежать.
— Не портись, ты мое родное. Лежи, лежи, и будет все порядке.
Но это ненадолго помогло: теперь не в холодильник — в морозильник.
Он говорил, не открывая дверцу. Иногда заглядывал, чтоб посмотреть, как там оно. А оно лежало. За день покрылось инеем. Совсем погибло.
И было жаль — так жаль, что ничего не сделать. И снова грусть, тоска. И плачет как младенец. Мертво. Мертво! Ужели не спасти?..
Ах, мама, маменька, как подумал он. Нет. Нет, ты не она. И ее уже другой не будет. Ни ее, ни жизни. Ничего другого. А то, что есть, — то есть. Вот кандалы, а вот свобода. И как понять, что это не одно и то же? Да будь я проклят!
Достал он яблоко, и с новой силой слезы. Нет, не она...
Он надкусил. И выплюнул. И выкинул.
Ах, мама, маменька, ты полюби меня правильно. Да скажи папе, папеньке, чтобы любил меня тоже — и если нет, то чтоб хотя бы не лупил меня папенька.
Ах, бабушка, ты полюби маменьку правильно, чтобы она любить меня умела правильно... Ах, дедушка, не бей ты папеньку, чтоб он меня не бил...
А ты — посмотри ты на себя. Такой могучий, все ты мог. Ты где теперь? И почему ты думаешь, что все закончено? Ведь нет конца, пока есть продолженье. Будь хоть черепахой, но не медли слишком и ни Ахиллеса не боись, ни кораблем Тесея быть. Тебе годков-то уже сколько, мальчик? Меняй частицы в своем теле, а все равно останешься собой — и никуда ведь от себя не деться. Не жди, пожалуйста, иди к себе. Эх, была бы воля вольная, была бы сила сильная, да волю не дали, да силу отняли... Да есть, все есть в тебе. И какая разница, Шопен иль Шопенгауэр, если суть одна. Иди. Да ног уже не чувствуешь, да и не те они уже? А те-то где? Куда ты их посеял? Ты сам — плевела для Земли, и быть тебе в земле когда-нибудь, но что уж гнев таить, коль сколько-нибудь жизни сохранилось. Иди уже, иди. Назад не возвратишься — и не смотри туда со злостью. Пускай так было. Не вернуть: ни первый свет в глаза, ни первый поцелуй... ни первый раз, когда ты взгляд чужой запомнил.
Иисус, чему ты научил меня? Моя беда, что я все так толкую?
Не агнец, не пастух. И не супергерой. Я даже просто не герой. Я человек. И мне бы не костюмы мерить, мне бы подышать немного воздухом одним с другими.
Но почему так одиноко?
Найди кого угодно. Бери, хватай. И сам отдайся. И одиночество спасет от одиночества? Да никогда вы не найдетесь! И будете блуждать, кружить вокруг друг друга, и руки хоть сплетите, но все равно ни чувствовать, ни слышать не дано, когда себя не чувствуешь, не слышишь.
Ни яблоко, ни человек — ничто ведь не заменит то, чего лишился ты, не вышибет из сердца тумаков, не вынет те слова, которые кромсали душу. И плакайся, жалейся, злись. Не слишком долго только. Потом иди. Иди уже, иди!
Мы болью умные такие. Не интересен тот, кто счастлив — недаром про таких не пишут, не рисуют, не снимают. И скучен мир тому, кто знает много развлечений. Да и тому, кто просто много знает... И страшно им обоим.
Сидел он, думами наполнен. Не ел. А свет мигал. Фонарь включился. И дети за окном, и снег, и фейерверки.