Во сне откроет глаз Земля

И дай бог, чтобы несчастье вытравило из него всё дурное и оставило одно прекрасное в нём!

И.С. Тургенев «Рудин»

Никакого алкоголя.

— Заткнись.

Мы же им обещали — чистая история, без всей этой грязи...

— Мне очень плохо, отвали, дай забыться!

Нет, нельзя, ты же знаешь! Никакой чернухи — только светлая драма.

— Ты сам до этого довёл! Испортил мне жизнь!

Лишь во благо интереса. Стал бы я портить жизнь дорогого мне человека из личного тщеславия...

— Я убью тебя. А чтобы мне убить тебя — нужно убить себя. Тогда . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Не позволю.

И всё равно пьёт. Одна в комнате, в обнимку с коленями — как и говорила. Письмо всё так же блекло покоится на столике, будто ожидает своего судного дня, даже не дня, а одного-единственного часа — когда Лена сгребёт бумагу дрожащими руками и, скомкав ровный шарик, со злостью выбросит. Нет, скорее — сожжёт.

А пока она ждала. Она достала где-то бутылку вина, ушла в свою комнату, заперлась изнутри и, крича на всех подошедших к двери, пила. Никакие убеждения не уверяли её в том, что нужно перестать пить. Как тут перестанешь, когда без пяти минут двенадцать часов назад у тебя умерла мама? Та самая, которой ты ещё ничего толком не успел сказать. Та самая, которую ты бросил.

Оставил... на Кристину...

Лену задушил новый приступ рыданий. Она отпила вина, осмотрела полутёмную комнату в поисках голоса, что начал ей — она в этом уверена — видеться, казаться, придумываться. Так странно было слышать в своей голове чей-то ровный тон: «Прекрати, остановись, не нужно». Ещё страннее было — разговаривать с голосом в голове вслух.

Лена только сидела, да ещё и на полу. Ожидала, когда одеревенеет спина, когда перестанет циркулировать кровь в ногах — чтобы покалывало, чтоб окончательно её добило.

Матвей пытался пробраться в комнату первые несколько часов — но Лена его не пускала, не пускала, не пускала. Трижды она кричала, чтобы её оставили одну, оставили и забыли. Никогда Лены не существовало. Она просто — миф.

Ещё один глоток.

Голос умолк, но Лена всё равно как будто слышала его тихое неразборчивое бормотание... Вещает, гадина.

Спустя два года и шестнадцать — целых шестнадцать! — эпизодов в Лене что-то вдруг надломилось, потерпело крах. Облезла её кожа, точно кожедёр какой-то одним рывком схватил за шкирку — и содрал. И осталась Лена в чём-то непонятном, полупрозрачном, голом. Новая кожа пробьётся чуть позже. До неё ещё нужно — дорасти.

Паша ушёл сразу, едва это известие потрясло всех. Ему было стыдно за всё, что он говорил минуту назад в лицо Лене, но больше всего стыдно было за свою трусость. Он в этом доме, как ни крути, — чужой. Как бы ты ни пытался, а прижиться не получиться, на это имеют право лишь сильные родственные чувства.

Гостей тоже спровадили, а плачущую Катю Саша отвёл в их общую комнату, чтобы там обнять и успокоить. Матвей хотел пойти за ними, но вид Лены, глубоко поражённой Лены, его не на шутку испугал. Он думал, что сейчас она упадёт в обморок, или, быть может, попытается что-то с собой сделать, но Лена только сидела, парализованная неожиданной новостью.

Так и сидела — вот как сейчас. Только бутылки в руках не было...

Все ожидали приезда Пети. Он должен был разъяснить ситуацию в подробностях, он должен был рассказать, как это случилось. Конечно, Лена и слушать его не хотела — на телефоне висел Матвей. Вот, наверное, зачем нужен муж. Только он способен взять всю твою ответственность на себя.

Ещё глоток — огромный, долгий. Пить уже не хотелось, жажда утолена, но забытье не приходит, нет, оно даже на горизонте ещё не показалось! А толку пить, если не можешь забыться?

Лучше бы таблетки выпила.

Лучше бы вообще — легла спать.

А так — всю ночь пьёт, старается делать длительные перерывы между глотками, но не получается, не-по-лу-ча-ет-ся!

Истерику тоже пережили. Когда первое оцепенение спало, Лена вдруг разразилась рыданиями, забилась в припадке, отчего Катя с Сашей поспешно ретировались в свою комнату, а Матвей грубой силой обхватил запястья жены и попытался её успокоить. Правда, успокоить её не получалось никак — она брыкалась, кричала, плакала. Порывалась поехать к Пете, посмотреть на мать, но её остановили. Да и она поняла, что все эти действия родного человека к жизни никак уж не вернут.

Потом вскочила со своего места, предварительно выхватив откуда-то бутылку, и пошла, шатаясь, не видя ничего из-за пелены слёз, в комнату. Она не слышала, что кричали ей вслед, она игнорировала всякий звук, доносившийся до её ушей, но не воспринимаемый ими.

В комнате сразу же села за написание письма. Писала вперемешку со слезами, которые даже не от горя на её глаза наворачивались — от злости. От бессильной досады, когда ничего не получается сделать, когда не можешь выпустить злость — можешь только плакать, рвать на себе волосы, ломать ногти, кричать в пустоту. Или сюда, в письмо.

Едва написала, сразу же отбросила, удачно попав на стол. Напряжённо, до боли в воспалённых глазах, смотрела-смотрела-смотрела на лежащий кусок исписанной бумаги, смотрела с ненавистью, с той же удушающей досадой. Хотела вскинуть руку, дотянуться ею до потолка, упереться по-хорошему в твёрдую поверхность — и толкнуть. Толкнуть с такой силой, чтобы оторвать крышу от дома, чтобы выкинуть потолок к чёртовой матери (господи, матерь!), и вырасти до небывалых размеров. Настолько огромных, что сравниться можно разве что с Солнцем.

Но рука её лишь дрогнула, немного дёрнулась ввысь, да так и замерла, никем не пойманная и никуда не стремящаяся.

И может всё-таки вино уже закончилось?..

Лена встряхнула полегчавшую бутылку — да, действительно закончилось. Теперь пить не хотелось, но срочно хотелось сходить в туалет, желательно, чтобы вырвать всё выпитое и съеденное. А ещё желательно было бы утопиться. Окончательно погибнуть под гнётом чужой смерти родного человека, успокоить бунтующуюся душу, умерить пыл, сбавить боль, что душит на пару с обидой и отчаянием.

И Лена, обнаружив какие-то захудалые, пыльные часы на прикроватной тумбочке, осознала, что сейчас — три часа ночи. Едва минёт час — наступит утро, и всё, и никак иначе.

Алкогольный дурман (если можно так назвать состояние «мертвецки пьяна») всё ещё витал в голове Лены, червями расползался по её конечностям, отчего она резко теряла управление собой на поворотах. Как только встала — так сразу же пошатнулась, запнулась о свои же тряпичные (тут, наверное, уместнее слово «ватные») ноги, повалилась вперёд, но успела выставить руки. Не очень мягко приземлилась на пол, но ещё тяжелее теперь было собрать воедино расколовшееся сознание, осколки которого витали где-то возле головы Лены, создавая некое подобие нимба.

До утра ещё целый час, а там уже и сон не нужен, поэтому с опьянением Лена будет бороться по-другому. Борьба эта будет тяжёлая, муторная, обременённая не только невозможностью полноценно управлять своим телом, но и категорическим отрицанием своего плачевного состояния.

Лена ещё раз приподнялась, Лена оттолкнулась руками от пола, задумала рывком вскочить на ноги и, — ничего себе! — удержаться. Рывком не получилось, но так даже лучше: не будет шататься, не опрокинется на спину.

Схватилась за стену и будто обожглась: стены были ледяные. Настолько холодные, что руки покраснели, едва притронулись к снежно-голубой поверхности. Лена не вскрикнула, но удивлённо ойкнула, с непониманием и страхом разглядывая стены.

Срочно выйти, нужно выйти из этой холодной нелюдимой комнаты с душным воздухом куда-нибудь в теплое, но свежее помещение.

Лена аккуратно открыла дверь, Лена протиснулась сквозь проём, который показался ей чересчур узким и массивным. Дверь, придерживаемая её рукой, аккуратно захлопнулась позади Лены — для неё хлопок был оглушителен, но вряд ли кто-то из домочадцев услышал хотя бы скрип.

Лена сразу приметила лежащего на диване Матвея. Он делал вид, будто смотрит телевизор, но телевизор был на грани того, чтобы автоматически выключиться, а Матвей, педантичный, практичный Матвей — ничего не сделал. Не схватил по привычке пульт, который даже сейчас лежит на своём почётном месте — на столике справа. Не нажал впопыхах любую кнопку, чтобы остановить отсчёт до выключения, не чертыхнулся оттого, что сигнал не прошёл, ибо попал он как раз на кнопочку заедающую. Ничего из этого не было, — три часа ночи, Матвей забылся глубоким сном. Возможно, что беспокойным.

Дети наверняка были отправлены спать ещё часов в одиннадцать, и вряд ли они смогли просидеть до трёх без сна и в глубоком горе.

Катя наверняка расстроена особенно сильно, ведь бабушка умерла аккурат в её день рождения... Матвей эту потерю точно переживёт, всё-таки, Марфа Николаевна не приходится ему родной матерью. Насчёт Саши Лена не была уверена, но ей думалось, что Саша настолько отстранён и чёрств, что смерть Марфы просто не почувствует. Именно поймёт, но — не придаст этому значения.

То, что Саша не может чувствовать стандартные для человека чувства по отношению к окружающему миру, Лена как будто знала с самого его рождения. Она словно заранее была уверена в том, что её только что родившийся сын будет равнодушен ко всему, что обычно призвано вселенной захватить человеческое внимание.

В последнее время Саша улыбался, Саша смеялся, Саша принимал во всём активное участие, но Лена знала, что всё это участие, веселье, энергия — напускное. Саша был внутренним меланхоликом, Саша был закрыт в себе, спрятан в оболочку, которая была настолько толста и груба, что разбила собой бесчисленное множество штыков, брошенных Леной в попытках эту тяжёлую натуру понять.

Петя приедет завтра, чтобы помочь Лене справиться с острым горем, но разве это ей сейчас нужно? Лене нужна не поддержка, Лене нужна мама, которую она потеряла, которую не смогла спасти. Лене нужно ей кое-что объяснить, кое-что показать, рассказать ей самое важное, поговорить по душам, как говорить должны дочка и мама, Лена хотела спросить у неё — а какой конец у сказки? А кто такой Андрей? А почему ты теперь — мертва?

И слёзы полились с новой силой, застлали глаза полупрозрачной мыльной пеленой, отчего приходилось их постоянно смаргивать-смаргивать-смаргивать, и двигаться нелепо и бесшумно, практически ничего перед собой не видя. Воздуха не хватало, невероятно сильно хотелось всхлипнуть, но Лена знала, что если всхлипнет — разбудит всех и потеряет с трудом приобретённое равновесие.

И она поплелась аккуратно, поплелась потихоньку, не рискуя больше притрагиваться руками к стенам, что покрылись инеем — или ей это только кажется?

Всё плыло, с подбородка капало — и даже эти капли звучали оглушительно громко, ибо звук этот усиливался то ли от алкоголя, то ли от бодрого голоса: «drippin' drops — droppin' drips».

Пройдя добрую половину гостиной, Лена наткнулась взглядом на валяющуюся на полу ветровку. Лена едва сдержалась, чтоб не вскрикнуть от страха — пришлось зажать рот рукой. Сердце её в этот момент подпрыгнуло, перевернулось и опрокинулось в самые пятки, отчего шагать стало в несколько раз тяжелее, а что-либо ощущать — и подавно.

Ветровка. В темноте было не видно её настоящего цвета, но Лена чётко понимала, что ветровка перед ней — оранжевая. Её тёмно-красный, глубокий бордовый цвет стал вдруг разительно осветляться, становиться ярче...

Лена сморгнула ещё одну пелену слёз, и, дрожа от страха, опьянения и агонии, схватила ветровку в руки и наскоро на себя надела. Вдела руки в рукава, не с первого раза в них попав, спешно поправила капюшон, накинув его на голову. Оранжевое одеяние опутало её тонким ароматом духов, по вкусу напоминающих что-то цитрусовое, кислое.

Лена, обернувшись на свою ужасную гостиную ещё раз, желая как бы убедиться, что ничего не забыла и оставила позади всё, что нужно — выскользнула из дома.

Откуда в её доме взялась оранжевая ветровка, она понимала плохо. Алкоголь мешал ей соображать, мешал думать логично, а потому Лена была вынуждена довольствоваться только бесконечно повторяющимся вопросом «Откуда-откуда-откуда?»

С ней говорил кто-то, кого она не видела — и это было своеобразным намёком на то, что помимо Лены и её семьи в доме был кто-то ещё.

Спустилась по лестнице вниз, распахнула дверь подъезда, и, встав под козырьком, внезапно испугалась ещё раз: на улице шёл ливень.

То, что он шёл всю ночь, было непохоже, учитывая, что ветровка на Лене сухая, а при таком дожде за несколько часов высохнуть она не могла. Значит ли это, что ливень пошёл только сейчас?

Лена ещё потопталась немного под козырьком, внезапно задумавшись о том, куда она сейчас пойдёт. Куда глаза глядят? А глаза её устремлены только на дождь, на стену из воды, что льётся с неба будто водопад. Эта стена такая плотная, такая мокрая, что Лене, при всей её нынешней импульсивности, понадобилось некоторое время, чтобы решиться ступить на поле боя.

Где-то позади в мыслях мелькнуло желание немедленно искупаться, раствориться в холодной воде, возможно, приобрести черты медузы и уплыть куда-нибудь, пока этот кошмарный ливень не затопил землю.

И Лена, глубоко вздохнув и протяжно выдохнув, шагнула в воду.

«У кого-то сейчас отвалятся пальцы. У кого-то сейчас воздуха в груди нет, не только воздуха, но и груди, груди тоже нет, ты понимаешь, что ты вытворяешь? Ты говоришь, что ты тонешь. Что я — я, господи, блин — тебя топлю.

Может быть, это моя попытка держать тебя на плаву».

Вода и правда была холодная — бурным потоком, огромными каплями она затекла Лене за шиворот, вымочила, выполоскала, вылила, вымучила несчастную ветровку, которая теперь была не просто мокрая — она была водой.

«Ты тонешь, стремительно набираешься воздуха, выколачиваешь воду из ушей и носа, рот набит солью под завязку, губы потрескались и жгутся, тело твоё уже как чёртово сало, что так любит кушать твой муж.

А тебе как? вкусно?»

Поднялся ветер, и тут случилось самое ужасное — Лену начала хлестать по щекам вода. Она пыталась бороться с непослушной стихией, но сама лишь выдавала все признаки неуравновешенного существа.

Из-за дождя, который теперь лился на землю под углом, а не перпендикулярно к земле, и из-за предрассветных сумерек, Лена не видела даже, куда шла. Она выставила руки вперёд, ориентируясь по свету далёких фонарей и магазинных вывесок. Интересно, сколько цифр в счетах у владельцев подобных ярко горящих заведений?

Когда добралась до первого чётко очерченного магазина, прошло около часа — утро вступало в свои права. Лена хотела свериться со временем, но поняла, что оставила телефон дома. Первая вспышка досады, поразившая Лену наискось, ровнёхонько через сердцевину сердца (о господи, хватит), пошатнула землю под мокрыми ногами. Лена порывалась вернуться за телефоном обратно, но была одна серьёзная проблема — она вообще не понимала, где она находится, и уж тем более она не знала, как из этого «неведомого» вернуться обратно. Магазин, к которому Лена подошла, показался ей знакомым, но раньше она никогда не обращала на него внимания, а потому понять, где же он стоит, ей было крайне тяжело.

Потом, когда досада отступила, пришло полное равнодушие, связанное скорее с тем, чтобы себя таким образом успокоить.

— Мне всё равно на этот телефон, — сказала.

А сама подумала: «Потому что я ещё вернусь за ним».

И, теряя терпение, но уже не равновесие, Лена подобралась к светящемуся магазину. Ливень, что пришёлся на большую часть её пути, начал потихоньку редеть — и тучи медленно и нехотя рассеивались, открывая Лене виды на светло-голубое небо.

Три часа пятьдесят шесть минут. Восход.

Небосвод сменяется катастрофически медленно — пока на горизонте проклёвывается Солнце, тучи уплывают со своим гневным дождём в противоположную сторону, прямиком в ту сторону, откуда пришла Лена. Солнце вставало постепенно, величественно, но, как и подобает всем по-настоящему величественным вещам — бесшумно, привлекая внимание светом, а не звуком.

Лена стояла и смотрела, как мир вокруг неё светлеет и превращается в день. Это было похоже на начало новой фазы — из мокрой холодной тьмы мы вышли в тёплый, будоражащий все органы чувств, свет.

И когда вылезающее из-под покрова земли Солнце стало видно на три миллиметра ярче, чем до этого, Лена заметила девушку.

Она сидела на лавочке (непременно мокрой), с переплетёнными между собой ногами, с сухими медными волосами, с книгой — бумажной книгой посреди только-только закончившегося ливня. Редкие капли ещё падали, дробясь о землю, но ни Лена, ни сидящая рядом с магазином девушка этого не замечали.

Непонятно, сколько бы Лена ещё так стояла, если бы девушка не повернула на неё свою рыжую голову. Книгу, что она держала в руках, капли как будто игнорировали: они падали рядом с девушкой, не касаясь её одежды, волос, бумаги. Словно бы над её головой раскинулся небольшой зонт, защищавший её от влаги.

Лена выглядела так, словно искупалась в болоте.

Когда она встретилась взглядом с этой девушкой, что-то в ней затрепетало, как трепетало тогда, когда она поймала взгляд Паши. Странное это было чувство, приятное, поднимающее с плеч и груди тяжеленный камень, щекочущее внутренности. Лена чувствовала себя пустой, полой, но таящей внутри сноп искр, которые летали в беспорядке внутри неё и веселили кожу изнутри.

Девушка, улыбнувшись, рукой поманила Лену к себе. Та, недолго думая, пошла прямиком к незнакомке, хлюпая домашней обувью (она забыла переобуться) и дрожа от холода. Ветер не остановился, ветер продолжал трепать промокшую с ног до головы Лену, высушивая её одежду и причиняя неприятный холод её продрогшему телу.

— Откуда ты такая чудна́я? — спросила незнакомка, захлопывая книгу. — Хочешь присесть?

Лена аккуратно опустилась на мокрую лавочку.

— Дождь сегодня просто прекрасный случился. Конечно, читать было не очень удобно, да ещё и темно, как в бочке, но разве мы вправе бузить на погоду? — продолжала девушка, разглядывая мокрый пейзаж перед собой.

Когда буря (а иначе это и не назовёшь), прошла, Лена увидела то место, куда попала, но даже после этого не распознала ни улицу, ни местность.

— Где я? — тупо спросила, ощущая странное тепло.

— Как где? Возле магазина «Бежин луг» — видишь вывеску?

— А улица?

Вместо ответа девушка лишь пожала плечами.

— Сама без понятия. Я не местная.

— Откуда же ты тут взялась?

Девушка улыбнулась, но промолчала. Лена не стала повторять свой вопрос, лишь прочистила горло, с внезапным счастьем понимая, что полностью протрезвела.

Лена рассматривала редкие машины, поднимающие своей быстрой ездой брызги — остаток от только что выпавших осадков. Напротив магазина высились многоэтажки, но ни в одной из них Лена не узнавала своего родного дома. Заблудилась. Просто заблудилась. Не могла же она прийти в другой город за столь короткое время?

— Который час? — спросила Лена, поворачиваясь лицом к незнакомке.

Но та, долго всматриваясь в черты лица Лены, вдруг выпалила, практически одновременно с Леной:

— Ты такая мокрая. Давай заглянем ко мне, одежду поменяем?

— Который час? — упрямо повторила Лена.

Девушка пожала плечами, и буркнула нечто вроде: «Около пяти».

Вот дерьмо.

— Мой вопрос всё ещё в силе, — произнесла незнакомка, не сводя взгляда с Лены. — Ты выглядишь так, словно сначала напилась, а потом всю ночь гуляла под дождём. Я не имею права спрашивать, но?..

— Да, — перебила её Лена, не желая вновь возвращаться к избитой теме про дом, семью и погибшую мать. — Я ушла из дома. Буду не против, если посижу немного у тебя.

— Отлично! Не могу смотреть на тебя — такую мокрую мышку. — Незнакомка поднялась с лавочки. — Я живу тут недалеко, вон, многоэтажки видишь напротив? Ну конечно видишь, чего это я? Пошли за мной, мышка.

— Я Лена, — сказала мокрая мышка.

— Я знаю, — донёсся ответ.

— Откуда?

Прежде, чем ответить, незнакомка чуть помедлила, потом и вовсе остановилась. Её серые глаза стали голубоватыми от пробивающегося из земли света.

— Я знаю, что у тебя есть имя. Ты — Лена? У меня подругу тоже звали Леной. Вы чем-то похожи, кстати. Только ты кажешься умнее её. Ты умная?

Лена покачала головой. Как человек, напившийся в стельку, накинувший чужую ветровку, непонятно как оказавшуюся дома, не переобув домашние тапочки, да ещё и без телефона, выскочил на улицу, может называть себя умным? За телефон было особенно обидно.

А с другой стороны — почему бы не начать новую жизнь?

— Говоришь, ты ушла из дома, — продолжала незнакомка. — Ты собираешься возвращаться... хоть когда-нибудь?

Лена пожала плечами, а девушка, зачем-то кивнув, продолжила подходить к трассе.

— Если что, можешь покантоваться у меня. Я только недавно въехала в квартиру, в городе ещё разбираюсь плохо, поэтому будет хорошо иметь спутника, который сможет подсказать мне, где и что находится.

— Я не знаю этот район. В каком мы городе? — спросила Лена.

Проехала машина — сноп брызг рассыпался по тротуару.

«Чуть не задело», — мельком подумала Лена.

— В Орле, где же ещё? Ты ведь местная? — спросила незнакомка.

— Местная. Района только не знаю.

— А я забыла название улицы, представляешь? Я, кстати, Мия.

Лена запнулась, но потом прибавила шагу, чтобы поравняться со странной девушкой.

— Мия? Твоё имя? — поинтересовалась Лена, стягивая с головы мокрый и тяжёлый капюшон.

— Ну, можно сказать и так. Сокращение от имени. Все меня так зовут, — беззаботно ответила Мия.

Они перешли дорогу, погружённые в молчание. Лена обдумывала своё положение, а Мия, казалось, вообще не заботилась о том, что делает. Она как будто знала, что Лена ничего плохого не сделает.

И, забегая вперёд, скажем, что она была права лишь наполовину.