Квартира номер 17*
Квартира номер 17
10
Иногда он выходил из дому чтобы развеяться. Невозможно сидеть в душной квартире длинными, предлинными вечерами, когда особенно нечего делать, слушать не умолкающий щебет Жанны, пялиться в нудящий телевизор и чувствовать безбожную сытость. Не голодно, не холодно, тёплый бок супруги всегда рядом и скука одолевает - хоть вой.
Прежде чем отправиться на прогулку, он привычно подходил к окну и подолгу рассматривал наружный мир.
В тот день за усеянном прозрачными капельками стеклом висела промозглая сырость. Размокший в этой сырой неизвестности плавал пожирающий отражение мира асфальт - серое, сформированное в каменную исполинскую форму, вещество, фильтрующее блики уличных фонарей, пружинящее под неугомонными каблуками похожих на бесплотные тени прохожих, и нещадно мёрзнувшее до дрожи поджилок внимательного наблюдателя под ломкими с наледью, мутными лужами. Наступишь на едва затянувшуюся корку, и просочится некая нехорошая субстанция, как мозольная жидкость с надорванным треском, брызгающим юркими белыми пузырьками-червячками.
И ступить-то боязно, особенно когда поневоле обращаешь внимание...
И морщишься, морщишься от того, что другим невдомёк и задумываешься, в конце концов, о собственной «профпригодности» к безрадостному существованию. Но ведь улыбаются же они, эти, те - снующие туда-сюда бесплотными тенями по серому асфальту, и даже многие из них радостно, и смеются от души... - и вторишь сам себе без конца, хороводя мошкару мыслишек по замкнутому кругу - и счастливы они, наверное, изредка, или часто, или всегда, когда добиваются воплощения всеобъемлющего здравого смысла - и Бог, и Царь у них там где и положено социумом, во главе угла, на своем незыблемом постаменте, в голове то бишь...
- Я пойду, прогуляюсь, - произносит он намеренно громко, чтобы не пришлось повторять, - купить чего?
Жанна молчит, ушла на дно в своей кухонной проруби и невидно ни зги, будто и нет её в квартире. Из-за этого он почему-то чувствует раздражение, вдыхает затхлую тишину и плетётся в коридор. Там он спотыкается обо что-то наваленное у стены, неприметное и громко-шелестящее в чёрной густоте, напоминающее чёрный, целлофановый пакет, чуть не падает, сругивает на пол, как плюёт.
Дверь на кухню закрыта, вот и не слышит тетеря...
- Эй!
Он толкает разграничивающую свет и тьму перегородку и врывается в насыщенный режущей глаза белизной куб. Жанна испуганно застывает, пойманная врасплох в трепещущем царстве чревоугодия - вольная раба кулинарной книги и благодарная почитательница всевозможных приспособлений, пестунов лени, облегчающих ручной труд. Приготовление пищи подобно священному ритуалу, а сверхнасыщение до отрыжки, выглядит как терпеливая молитва. Надолго ли хватит частички её женского счастья перескакивающего резвым жеребцом от одного блюда к другому изо дня в день, по заведённому ЦареБогову распорядку, подхлёстываемому неистребимым распорядителем-жокеем голодом?
Вопрос проплывает мимо, не вызывая резонанса.
Вслед за испугом, на её лице читается удивление.
«В последний раз, - думает он, - что в последний раз?..»
Что-то витает в воздухе, такое же невесомое и едва уловимое. Он чувствует озноб.
- Напугал, чёрт! - Жанна возрождается к жизни и злится. - Ты зачем прилетел-то...
- Красивая, ты у меня, - вдруг выговаривает он, и пожимает плечами, - чёрненькая и аккуратненькая...
Он разглядывает фигурку жены - она в домашних джинсиках, худенькая, перебирает ручками-спичками неряшливо перевязанный на гибкой талии передник, поводит настороженно курносым носиком. Из-под свиторочка-пуловера топорщатся привлекательные, не очень большие бугорочки.
«И хо-ро-шая - мысленно заканчивает он прерванную фразу, - но, к сожалению... - урезонивая прыть, заканчивает, - как ракурс ляжет... секунду назад лёг как надо».
Он утвердительно кивает сам себе, говорит:
- Я до магазина, на пешую прогулку... купить чего?
- Кефиру, - жена тускло смотрит на холодильник, потом опять на него и добавляет:
- А то опять под утро с изжогой меня тормошить начнёшь... и сыру.
- Сыру?! - удивляется он. - Ты же терпеть не любишь сыр.
- Это для тебя, - Жанна улыбается, - хочу попробовать приготовить луковый, сырный суп, говорят вкусно.
- А какого сыру-то?
- Любого, я думаю, только не плавленого. И не Адыгейского.
- Это же по большому кругу, до универсама, в нашей лавке сыра может не оказаться.
Жена хитро прищуривается.
- Ты же на прогулку собрался, или в магазин? Вот и прогуляйся, воздух свежий, дождика нет...
- Ага, унылая стылость...
- А суп действительно вкусный...
- Ладно, - обречённо соглашается он, - ещё что-нибудь?
- На собственное усмотрение, - Жанна искоса глядит на плиту, подходит к мужу и чмокает его в холодный, немного приплюснутый, нос. - И... Лёня, будь осторожнее.
- Чегой-то вдруг?
- Не знаю просто... - она пожимает плечами и неожиданно мрачнеет, - Иди... возвращайся поскорей.
- Хорошо. Ты нежная и любящая, куда же я без тебя...
11
Он обулся, натянул куртку, сунул во внутренний карман бумажник, немного поразмыслив, надел на голову «луперденчик» (вязанную спортивную шапочку), открыл дверь, крикнул:
- Ну, я пошёл! - закрыл дверь, подошёл к лифту, посмотрел на запертую дверь, квартира номер 17, его квартира, там Жанна, его Жанна, до сих пор была его, осталась одна на солнечной кухне, в своём кулинарном мире, нажал на кнопку, доехал до первого этажа... и даже, судя по всему, вышел на улицу.
Дальше?..
А дальше воспоминания Леонида Снегирёва поглотила чёрная беспросветная муть, отрешённо-холодное присутствие, оторопь предчувствия наступления невыразимого ужаса и его собственный, уже обезразличенный взгляд в бесконечную пропасть без дна и без начала, в протяжённое скольжение в никуда - одним словом - кома.