Ненависть

Pov Финн

Если ты погибнешь ― погибну и я.

Это было, кажется, пением. Я ступал по черному кафелю, не видел ничего светлого впереди, но все равно шел дальше.

Отправишься в Ад ― я за тобой.

Чей это голос? Я не мог различить. Оглядывался несколько раз, пока не встретил перед собой высокий длинный силуэт, который мгновенно узнал. Ноги приросли к полу, мне нужно бежать! Но я не бегу. А потом удары. Я слышал, как бляшка от ремня всякий раз звенела, когда касалась моего лица. Но я терпел, пока наконец крик не раздался на всю темень.

Потому что, мир без тебя ― не мир.

Из меня вырвался огромный черный столп дыма, который скрыл все на свете. Я брел в этом тумане, пытался его рассеять, но ничего не получалось. Снова пульс в ушах. Мне было страшно. Тело бросало то в холод, то в жар. Я снова слышал их голоса, туман рисовал ужасные картинки ― мои детские воспоминания. Пытаюсь убежать дальше, но снова темнота. Она въедается в мою кожу, душит, и я падаю, задыхаясь собственным туманом.

Мир без тебя ― кошмар.

Все голоса кричат разом в моей голове. Я прошу их остановиться, но больше они не подчиняются. Они становятся полноправными хозяинами моего мира.

А после я расслышал такой тихий, но светлый голос, что стал отчаянно за него цепляться. Как маяк, он вел меня дальше, питал надеждой, и я, из последних сил, поднялся и пошел по нему. Он звал. Звал меня дальше, в то время как из тумана выросли руки, пытающиеся меня удержать. У них это начало получаться, я падаю на колени, пытаюсь в ужасе отцепить их от меня, но я слишком слаб.

Тусклый свет... Он там ― впереди меня.

― Финн... ― Зовет он, становясь с каждой секундой все отчетливее и громче.

― Помоги мне! ― Прошу я, чувствуя, как этот дым снова забирается в меня.

Черная рука почти что коснулась моего бьющегося сердца, как что-то остановило ее. Я открываю глаза и вижу ее смутный образ.

― Если ты отпустишь ― будешь жить.

У нее большие глаза. Очень красивые. С приятным блеском и лучезарностью. И как только я мог не замечать этого?

― Я хочу... Но... Что это?

Она обернулась на мгновение.

― Ты сам.

***

В ушах продолжало звенеть так, словно по стеклу проводили чем-то острым, отчего, проснувшись, я тут же попытался что-либо сделать, однако получил новую порцию звона. То ли в глазах, то в самом помещении было темно. Я заметил поблескивающий огонек чуть дальше меня, подумал, что до сих пор сплю, но боль в спине была так невыносима, что миром фантазии это быть не могло.

А свет горел. Спустя несколько минут до меня наконец-то дошло, что я лежал на животе, а огоньком был простой ночник у соседней стены. На мой хриплый стон что-то промычало в ответ.

― Ты слишком быстро проснулся. ― Зевая, произносит Мия, отчего я нахожусь в некотором удивлении. Как она позволила себе остаться со мной в одной комнате? Как только я попытался двинуться, ― а это была глупейшая ошибка, ― тут же стиснул зубы, чтобы не закричать. Ответ пришел сразу: я не мог ничего сделать в подобной форме. ― А я-то надеялась, что они накачали тебя большим снотворным.

Девушка потерла свои глаза, поправила подушку и снова улеглась обратно на кушетку.

И тут я понял, что другого шанса у меня уже никогда не будет.

― Спишь? ― Первое, что пришло мне на ум. Я тяжело вздохнул, понимая, что веду себя как идиот.

― Пытаюсь. Но ты постоянно стонешь во сне, что у меня ничего не выходит. ― Грубо ответила она, но после, взглянув на меня, на мое перекошенное болью бледное лицо, заметно смутилась. ― Кошмары?

― Вроде того. ― У меня не нашлось других слов.

Мы снова смолкли.

― Почему ты осталась?

Вопрос повис в палате.

― Ответь мне.

― Не обязана. ― Девушка начала раздражаться. Она перевернулась на другой бок, и мне пришлось довольствоваться ее спиной.

― Почему ты помогла мне?

― Спи, Джонсон! Спи!

― Не хочется...

Она вздохнула, перевернулась обратно, после чего подложила под щеку ладонь и стала в упор разглядывать меня.

― Странно... Это, кажется, единственный раз, когда мы проболтали с тобой минуты три и так и не накинулись друг друга убивать. ― Хмыкнула девушка.

― Или целовать, ― я попытался настроить ее на ту цепь разговора, которую мне хотелось.

― Забудь. ― Отрезала она.

― Не забуду. ― Тем же тоном ответил я. ― Я никогда и ничего не забываю. Это мое личное проклятие.

― Как прозаично, ― саркастически вздохнула она, кривя губы так, что повеяло холодом. Я глядел на ее лицо и не мог поверить. Не мог поверить в то, что передо мной был совершенно другой человек. Душу стало леденить. Я будто бы смотрел в собственное отражение. Или нет? О черт. Мы поменялись с ней местами. Теперь ей абсолютно плевать, теперь она выстроила возле себя стену, о которую хоть бейся ― толка никакого.

Она улыбается точно так же, как я. В глазах этот враждебный презрительный огонек. Губы ее могут улыбаться, но в глазах истинных чувств нет. И это все сотворил я.

"Доволен? ― шепнул голос в голове. ― Это больше не она".

― Как... Как там Билл? ― Я заметно заволновался. Мия приподняла голову, долго изучала меня, после чего просто показала средний палец, прошептав слово "ублюдок".

Не прошло и пяти минут как она, раздосадованная, вышла из палаты, приговаривая о том, что стоит позвать врача, чтобы они накачали меня большим снотворным. Она ушла, а ее слова продолжали действовать мне на нервы, возбуждая неприятной злобой.

Она больше не смотрела на меня так. Не было в ее глазах и желания понять и простить. Появилось что-то жестокое, готовое убить на месте же. Ее голубые глаза теперь казались мне темно-синими, кожа бледнее, а сам взгляд надменнее.

Кажется, эти два месяца изменили все.

Она все еще перед глазами. Все еще смеется надо мной, шепчет слово "ублюдок", и я чувствую себя жалкой букашкой, которую собираются сдавить. Образы мерещатся то ли от боли, то ли просто сознание решило поиздеваться надо мной. Я закрываю глаза и вместо нее вижу совершенно другого человека, черты которого передались девушке.

Что-то кольнуло. Я открываю глаза и вижу белые силуэты, которые переговариваются между собой. Они уходят, но она остается. И это все было моей последней надеждой.

― Скажи, ― прохрипел я, понимая, что сон меня одолевает. ― Ты все еще ненавидишь меня?

Мия присела на корточки, чтобы наши взгляды были на одном уровне.

― Больше, чем раньше. ― По слогам произнесла она, презрительно улыбаясь. Огонек холода погас в ее глазах, зародилось что-то другое, но...

Но я уже летел куда-то далеко, в темный мир своих снов.

Pov Мия

Просыпаешься каждое утро и заставляешь себя вставать с постели, нацепляя маску холода и безразличия. Говоришь самой себе, что так будет лучше. Нагло лжешь. Но продолжаешь, потому что так все намного легче. Так проще выживать. Лучше быть огненно холодной ко всему, чем страдать из-за каждого случайно брошенного слова.

Смотришь на себя в зеркало ― и не узнаешь саму себя. Разглядываешь каждую клеточку, каждую мелочь, и все вроде бы так же, но это самообман. Ты видишь другого человека внутри себя. А где прошлая Мия? Ты изменила ей, и теперь перед тобой стоит чудище, созданное лапами Джонсона.

По выходным сидишь сутками в палате Билла, не позволяешь никому себя заменить, потому что чувствуешь жуткий стыд. Видишь, как на тебя с подозрениями смотрит тетя Леле, догадываясь о чем-то, и пытаешься спрятаться. Говоришь с безжизненным телом, несешь всякую чепуху, понимая, что он все равно тебя не слышит. А потом, когда все внутри тебя вскипит, ты выходишь на задний двор больницы, который заполнен коробками и ленивыми санитарами, после чего выкуриваешь сигарету. Одну за другой.

Возвращаешься, хорошо проветрив до этого одежду, жуя жвачку, чтобы сбить запах, и снова все начинается по кругу.

Ты не хочешь ночевать дома, потому остаешься здесь. Но в палате Билла нет места, чтобы спать, поэтому ты тайно сбегаешь во второй корпус, где лежит сейчас Джонсон. Ему в целом плевать, что ты там, он никому об этом не расскажет, да и это лучше, чем отвечать дома на надоедливые вопросы Мари: "Как Билл? Что говорят врачи? Ему уже лучше?" И тебе, на удивление, немного легче с ним. Он не задает вопросов, не лезет в душу. Только порой пытается, и то от того, что ему просто становится скучно. Ты даже позволяешь себе привыкнуть к нему, изучаешь некоторые его особенности, удивляясь тому, как ты раньше их не замечала. Как же ты решилась сама прятаться у него? От безысходности. Когда совсем некуда идти, когда уже не с кем поговорить, а мозг вскипает от зловредных мыслей, тебе просто нужно чье-то присутствие. Тебе не обязательно говорить с ним, плакать в плечо и вопить от нахлынувшего отчаяния. Ты ему вообще ничего не обязана, как и он сам. Вы как союзники, любовники... Да хоть как это назови! Вы не даете друг другу сойти с ума. И выбор падает на него, ибо больше никого у тебя и нет.

Сидишь в палате Джонсона, даже не смотришь на него, чувствуя, как он пожирает тебя глазами, в которых множество вопросов. А тебя уже тошнит от всех вопросов. Тебя бесит любая интонация. Ты просто хочешь сбежать и спрятаться в какой-нибудь каморке, надеясь, что все исправится само по себе.

― Ты курила. ― Как утверждение говорит он, когда время переправляется за полночь. Я упрямо молчу, не желая с ним разговаривать. Я здесь не ради него, я здесь только для того, чтобы спрятаться.

― Пойдешь кричать об этом медсестричками? Нет? Ну так и лежи молча и не мешай мне.

Я злюсь. Разумеется, он раздражает меня больше всего на свете. Порой я даже не понимаю причин такой большой ненависти к нему, которая возникает сама по себе. Он стал мне противен. И я здесь вынужденно терплю его общество, потому что идти больше некуда. Уйду ― буду скитаться по коридорам, останусь ― буду видеть хоть какого-то "близкого" человека.

― Угостишь?

Я опешила на секунду, показательно хмыкнула, забираясь на широкий подоконник, где снова достала пачку, половина которой уже была пуста.

― Обойдешься.

― Ты и так не принесла мне ни фруктов, ни витаминов. Хоть так выполни свой долг. ― Он ноет совсем как маленький мальчик.

― Этот долг прекрасно выполняет моя сестра. ― Заметила я, указывая ему на яблоки, что грудой лежали на столике. Джонсон покривил лицом.

― Я говорил ей, что этого не нужно. Не люблю яблоки, и...

― Да заткнись ты уже! ― Взмолилась я. ― Мне абсолютно плевать на то, что ты любишь. Я не для этого здесь сижу, неужели не понятно?

Он замолчал, после чего я услышала скрип матраца. Ему нельзя вставать, но он все равно это делает, параллельно фыркая от съедающей его кожу боли.

― Что же ты тогда здесь делаешь?

В темноте он был другим Джонсоном. И за такие мысли мне хотелось убить саму себя. В темноте было то, что он скрывал днем. Я видела (не веря своим глазам и ушам!) обычно парня, которого я, словно подруга, приходила проведать.

― Прячусь. ― Честно призналась я, делая первую затяжку, которая заметно расслабила мой мозг. Джонсон завистливо смотрит в мою сторону. Проклинал, наверное, вдыхая этот чудесный аромат.

― Осмелюсь сделать вывод, что не от меня. Итак, следующий вопрос...

― С каких пор мы играем в десять вопросов? ― Снова перебиваю я его, удивляясь от этой беззаботной наглости. Он лежал с растрепанными волосами и в простой домашней футболке, без привычной горделивости. Его лицо светилось от некоторого добродушия и радости. И, пожалуй, я бы позволила себе расслабиться с ним, если бы не знала, что, как только он выйдет отсюда, все снова вернется в прежнее состояние.

― О, так мы играем в десять вопросов? Отлично! Первый вопрос был за мной, твоя очередь.

Я чуть бы не поперхнулась во второй раз. На подоконнике мне удержаться не получилось, и я прямиком свалилась на пол с шокированным лицом.

И он рассмеялся. Так глупо и по-детски. Во весь голос, забывая о том монстре, который медленно, но верно, съедал в его душе все самое лучшее. Я тупо глядела на то, как он запрокинул голову, как его щеки сотрясались, а на них выделялись ямочки. И я не сумела удержаться ― я впервые улыбнулась ему в ответ.

Финн заметил это, спохватился, будто бы я поймала его за чем-то преступным, прекратил смеяться так же быстро и неожиданно, как и начал. Мы несколько секунд задумчиво разглядывали друг друга, до тех пор, пока Финн позволил себе протянуть мне руку. Я неуверенно коснулась подушками пальцем его ладони. Он затаил дыхание. Лунный луч упал на наш мимолетный союз.

― Надо же... Пять минут ― а ты не накидываешься на меня с мыслями об убийстве, ― прошептал он с полной серьезностью, которая удивляет меня. ― Это прогресс наших отношений.

― Наших отношений? ― Переспросила я. ― Нет, ты точно что-то путаешь. У нас нет никаких отношений. Ты выдумываешь, а это неправильно, так же нельзя...

Разумеется, я понимаю, к чему он клонит разговор, потому что подобные слова звучали уже не раз. И я безжалостно отвергаю их, даже не задумываюсь ни на секунду, что это бьет его по чувствам. Но он на этот раз решительно отказался выслушивать мое сопротивление, с болью перемещаясь на пол и хватая меня за руки. Он попытался меня встряхнуть, но я непреклонна.

― В чем проблема? ― Пытливо спрашивает он, заглядывая в глаза, в которых не найдет никогда ответа. Я научилась прятаться за маской безразличия.

― В чем проблема? Ты сейчас серьезно? О Господи, Финн! Неужели ты так наивен? Думаешь, я побегу от одного взгляда, от которого у меня мурашки по спине, к тебе в объятия? Нет! Вспомни, что ты сделал с моей жизнь! Почему ты относишься ко всему как к должному? Какого черта? ― Окончательно срываюсь на крик, чувствуя, как дрожь от его касаний накатывает на меня волнами, ломая маску на куски.

― А ты? Почему ты всякий раз спасаешь меня? Или же моих друзей? Почему ты это делаешь? Тебя ведь никто не заставляет! Несколько дней назад ты могла спокойно развернуться и уйти, но ты стояла под ледяной водой, не жалела себя, держала меня! Ты делала это, Мия! Ты не позволяла мне окончательно упасть. Почему же? Признай это! Просто признай!

― Я не понимаю, о чем ты говоришь! ― Шепотом кричу я, пытаясь закрыть уши. Его слова мне противны. Они пробуждают сотни эмоций сразу. Это все не важно! Это не имеет никакого значения! Нужно быть категоричной, беспощадной и стервозной, чтобы вновь не дать себя растоптать.

― Ты все прекрасно понимаешь! ― Он тоже злиться, а я почти что готова расплакаться перед ним.

― Это не любовь! Нет-нет!! Я не могу любить того, кто так со мной поступает! Ты выставил меня, полуголую, на улицу! Ты унизил меня!

― Я спасал тебя!! ― Проорал он мне прямо в лицо, заставляя разом заткнуться. Я пытаюсь глотать воздух ртом, пытаюсь удержать сотни криков, задыхаюсь... Он называет это спасением? Он ― Дьявол. ― Спасал... От самого себя. Ты даже не представляешь, какого это ненавидеть самого себя настолько, какого видеть перед собой самое прекрасное в мире существо, ― он указал пальцем прямо мне в сердце, ― и понимать, что ты изуродуешь все самое лучшее в нем. Я испугался. ― Он вздохнул. ― За тебя.

Нам обоим не хватает воздуха. Я вижу, как он тянется ко мне, вижу, как его пальцы теребят мои, вижу, как он смотрит на меня... Но я не верю. Не верю ни единому слову. Это не было спасением, это было уничтожением. В тот момент он думал только о своих чувствах, ставил их выше моих. Он настолько захлебнулся в собственном дерьме, что не видит ничего, кроме самого себя и своей боли.

― Что же теперь изменилось? ― Судорожно спрашиваю я, то ли смеясь, то ли плача. Я не хочу его видеть перед собой. Только не после того, что мы оба сотворили.

― Я понял, что не хочу больше всего этого. ― Осторожно отвечает он мне тем тоном, от которого все теряется разом. ― Я не хочу быть больше Финном Джонсоном...

― Но ты остаешься им. И завтра утром ты снова будешь ненавидеть меня. И я буду. Помнишь? Это твои слова. ― Он молчит. Разумеется, ему нечего сказать. Мне вспоминается и новогодняя ночь. Сейчас он занял мое место, а я его. И как же это удивительно ― я не чувствую абсолютно ничего. Ни жалости к этому человеку, ни сожаления, ни любви...

И я медленно встаю на ноги, чтобы покинуть эту чертову комнату. В конце концов, я могу прокрасться к палате Билла и заночевать рядом с ним, хоть на полу. Где угодно, но больше не с Финном. Рука касается двери, но ноги отказываются двигаться. Он смотрит мне в спину, не верит своим глазам, его удивление сменяется на растерянность. Финн не ожидал отказа, и я даже начинаю думать, что делаю ему больно....