Ненависть

Pov Мия

Меня положили по иронии судьбы в ту же больницу, что и Билла. Разве что отделения были разными. Оформили меня с диагнозом развивающейся почечной недостаточности, вызванной сильным обморожением. Разумеется, отец не позволил, чтобы его дочь получила статус умалишенной.

Чтобы увидеться с другом, мне следовало спокойно пройти минут пятнадцать по коридорам. Точнее, с тем, что осталось от моего друга... С Билла будто бы содрали все лицо. Не оставили ни единого живого места. Увидев его в первый раз, я чуть ли не упала в обморок. Во второй раз уже привыкла. К третьему я была полностью морально готова. Во время четвертого я старалась говорить с человеком, который отныне в коме. И врачи не могут ничего обещать.

Больничная аппаратура сохраняла ему жизнь. Я держала друга за руку, чувствуя невыносимую вину. Плакала ли я? Ревела взахлеб, когда оставалась с ним один на один. Проклинала Джонсона и саму себя. Надеялась на то, что он не посмеет появиться еще долгое время. И моя надежда оправдалась.

Его задержали на следующий день. Делу дали полный ход.

Феликс с Кеном ликовали, пожимали мне руку, гордились. Я сухо кивала им, после чего уходила в палату к Биллу. Я видела Билла и ощущала ярость. И со мной, кажется, случилось то, что случилось когда-то давно с Джонсоном. Я обретала шаг за шагом, крупица за крупицей жестокость.

В больничном туалете на замечание одной малолетней пациентки о моей худобе, я чуть бы не накинулась на нее и не избила. Ей повезло, что я сумела сдержаться. По ночам, когда слышались храпения в соседних палатах, я мечтала придушить человека, создающего этот шум. Мое раздражение не знало границ. А однажды, на упрек врача о том, что я не выздоравливаю, я готова была вонзить иглу ему в глаз. Меня успели удержать в последний момент.

Я обретала его самого внутри себя.

― Как хорошо, что этого преступника задержали. ― Вздохнула тетя Леле, болезненно смотря на Билла. ― Надеюсь, что ему дадут срок. Мне сказали, что он сумасшедший. Как бы он не вернулся и... Ох! Даже думать боюсь!

― Биллу больше ничего не грозит. Он вышиб его из игры...

Она не поняла моих слов, да и не придала им особого смысла. Все ее сознание занимал один единственный сын, в чем женщину, разумеется, винить было нельзя.

― Когда вы возвращаетесь на учебу?

― Через два дня.

― Ох, а ведь Билл так хотел сдать экзамены, так хотел пригласить тебя на вальс. ― Я удивленно обернулась на нее. ― На последнем звонке вы танцуете вальс... Забыла?

― Да, точно... Знаете, теть Леле, я, пожалуй, ни на выпускной, ни на последний звонок не пойду.

― Почему это? Это же только один раз в жизни! Не отказывай себе в этом удовольствии. Раз в жизни! Больше не повториться! Ты должна или... О, это из-за Билла? Милая, поверь, он не будет в обиде на тебя, если ты сходишь.

― Да-да, это из-за Билла, ― согласно кивнула я, утаив часть правды. ― Простите, но мне нужно идти на процедуры...

Уже в коридоре мне пришло сообщение, которое снова подкосило все мое спокойствие.

Джонсон: "Не думай, что все это закончилось. Я еще вернусь."

Я не иду на выпускной не потому, что не хочу расстраивать Билла. А потому, что просто не доживу до этого дня.

И наступила великая тишина. На целых два месяца.

Ни я, ни он не забывали о существовании друг друга. Я искала любую информацию, читала порой дневник матери, но ничего нужного в нем не находила. Это была летопись ее семейной жизни.

Два месяца.

Все эти два месяца я регулярно ходила в больницу, с большим трудом восстановила свой статус прилежной ученицы, пыталась общаться с родными.

Нам все обещали, что еще немного и Билл придет в себя, что показатели его улучшаются, и мы ждали. Просто ждали и надеялись. Другого нам не оставалось.

Разумеется, в школе мне ничего не простили. После каникул история о том, что я лично засадила Джонсона, разнеслась за считанные секунды. Но дело его еще не было оформлено. Он находился под стражей, следствие накопило достаточно доказательств, и в моей душе даже зародилась надежда на то, что я смогу жить. Его засадят на срок, после одиннадцатого класса я перееду, и Джонсон никогда больше не найдет меня.

Стычки... Легкие синяки... Угрозы... Я уже привыкла к ним. Не боялась. Меня преследовали, душили, обещали убить, на что я либо хохотала, либо била в ответ. За один только первый месяц я набрала большую форму и давала многим отпор. Жестокий отпор.

Когда в углу школы меня зажал Кай, угрожая приставленным к горлу ножом, я была непоколебима.

― Тебя Джонсон прислал, да?

― Нет! Я сам! Я вытащу своего друга, даже если придется убить тебя!

А после я нескончаемо избивала его ударами ног по животу, прося передать Джонсону, что я научилась быть жестокой. Некоторые его пешки с избитыми до крови лицами ходили по школе, вызывая нарастающее подозрение среди учителей. Я не оставалась без внимания и синяков, но у меня было оправдание.

― Готовлюсь к военной жизни, знаете ли... Папа часто берет с собой на сборы. Тренируюсь.

И мне верили.

Как я научилась бить? Воспользовалась его уроками школы цинизма. Представляла, что бью его самого, вырывая из себя всю скопившуюся ненависть. После того, как однажды поздно вечером, когда мы распивали с парнями пиво на стадионе, где появилась бывшая обезглавленная компания Джонсона из двоих, Кен заметно зауважал меня.

Они стали нападать на меня. Феликс и Кен уже были готовы втащить им, как я опередила их. Вторая пешка Джонсона с трудом унесла первую.

Феликс все верил в то, что наша компания победила, но мы с Кеном и Дэнни понимали, что все просто так не закончится. Финн еще обязательно вернется.

Все чаще мне стали сниться странные сны, завершение которых постоянно выскальзывало из видимости. Я понимала, что дальше будет идти что-то скрытое от меня, но сны, как бы не хотелось, невозможно включать по собственному выбору.

Мэри тайком от всех таскалась в СИЗО к Джонсону, откуда возвращалась жутко раздраженная. Я не знала точно на кого именно она злилась, но меня не покидало ощущение того, что Джонсон просто не выходит к ней на свидания.

Наступил март. Назначили дату судебного заседания. Мне предстояло явиться туда, впервые увидеть Финна после долгого перерыва. Я искренне надеялась на то, что этот ублюдок по крайней мере отощал. Мы поедем с семьей Уильямсов, будем сидеть в толпе других заседателей и, если попросят, будем готовы дать показания.

В эту ночь мне снова снились сны. Я видела мальчика, протягивавшего мне мяч, видела подростка, который кинул в хулиганов камнем, чтобы спасти меня. Видела еще кого-то другого, возвышающегося надо мной. Лицо этого чудища было в крови, капля которого падала мне на щеку.

На мне уже привычная школьная форма, небольшая по длине клетчатая юбка, и мы входим в здание городского суда. Тетя Леле заметно волнуется, муж поддерживает ее, обещая, что все будет хорошо. Я смотрела на них и уже предчувствовала беду.

Джонсону наняли первоклассного адвоката. На суд соберется вся его шайка. Мэри просила взять и ее, но я ответила строгим отказом.

Идя по коридору, я уже ловлю на себе взгляды его псов. Уильямсам представляются охраннику, который пропускает нас в зал ожидания. Я сразу же обращаю внимание на соседнюю приоткрытую дверь, за которой состоится заседание. Его еще не привели, и я спокойно выдыхаю.

― Девочка моя, ты боишься? ― Обращается ко мне тетя Леле.

― Нет, что вы... ― И я прячу содранные от частых драк кулаки под длинные рукава кофты.

Я слышу шаги конвоя, закрываю глаза, чтобы не было соблазна поглядеть на него. Слышу голос судьи, прокурора, лукавые тона адвоката... Начинают вызывать свидетелей. Первой идет тетя Леле.

― Надеюсь, этого ублюдка посадят надолго. ― Пробормотал отец Билла, когда его вызывают. И я остаюсь в полном одиночестве, разглядывая настенные часы.

Идет целая дискуссия. Судью посвящают во все факты. Прокурор спорит с адвокатом, который ловко выворачивает все, что было "против" в "за" Джонсона.

― Вызывается для дачи показаний свидетель Мия Смит!

Я вздрагиваю, начиная суматошно поправлять одежду. Охранник уже открывает для меня дверь, недовольно бросая взгляды на часы. Почему-то вспомнился сегодняшний сон. Почему-то я вижу снова мальчика, протягивающего мне мяч.

Дверь распахнулась передо мной, мне велят идти вперед. Свет люстр ослепляет... Рука касается холодной трибуны, меня снова пронзает болезненным током... Судья обращается ко мне, я отвечаю на автомате... Голова кружится. Что-то не так. Пытаюсь отмахнуться от этих смутных видений, но у меня не получается. Голова нервно повернулась вправо, я распахиваю глаза и вижу Джонсона, который приветствовал меня стоя, приковав острый взгляд к моему лицу. Он держится за решетку, не сводя с меня глаз. Он видит, что со мной происходит нечто странное.

...Мои ладошки потеют. За спиной приятная на вид женщина подталкивает вперед, прося меня встать возле высокого столика. Забавные короткие ступеньки и красный коврик...

― Клянетесь ли вы говорить только правду?

Я с трудом поворачиваю голову к судье. Как картинки передо мной мелькают совершенно два разных человека. Один судья ― смуглый мужчины, другой ― женщина. Оба сидят на одном месте. Но этого же не может быть! Я потираю глаза, не веря самой себе.

― Да... Конечно же... Клянусь...

― Девочка, ты же не боишься нас, да? Ответишь на парочку наших вопросов?

Я поворачиваю голову в сторону прокурора, и снова, как с судьей, происходит то же самое. Это другой человек! Высокий и тощий. Вместе одного человека стоит другой, я слышу два совершенно разных голоса. Ничего не понимаю.

Мне страшно взглянуть на адвоката. Вместо мужчины, которого наняли защищать Джонсона, стоит худенькая женщина с узкими глазами в очках.

― Мож... Можно мне воды? ― Я вижу странные галлюцинации, которые не позволяют мне сосредоточиться. Джонсон всего так и распирает, что он касается лицом решетки.

...И женщина-адвокат, и мужчина-прокурор смотрят на меня ласково, обращаясь, как с маленьким ребенком. Они задают вопросы, я открываю рот и... и слышу свой детский голос!..

Что происходит?!

Тетя Леле привстает, ее сумочка падает с колен. Я игнорирую вопросы прокурора вот уже минут пять. Голова начинает страшно кружиться. Врывается в сознание совершенно чужой голос: "Забывай! Забывай! Забывай!"

...Среди собравшихся сидит и мой отец. Но ведь его не должно быть здесь! Он не приезжал! Он вообще на сборах! Он нервно улыбается мне: "Говори, Мия, говори. Не бойся. Папочка рядом"...

― Девушка, вам плохо? ― Настойчиво вырывает меня судья.

― Финн Джонсон действительно выкрал вас в ночь с 31 декабря по 1 января? ― Вмешивается прокурор, который должен вытащить из меня хоть что-то.

Взгляд сам перемещается на Джонсона, но...

...На его месте сидит совершенно другой человек! Это зрелый мужчина, схватившийся за голову и пытающийся прийти в себя...

Голову пронзила адская боль. Мне будто бы вбили огромный кол. Я опускаюсь на колени, оттягиваю волосы, чтобы затмить этот удар, но все в пустую. Перед глазами море вспышек, напоминающих молнии.

"...Меня учили, что врать нельзя. Но почему папа просил об этом? Я не хочу его подвести. Он будет ругаться. Подумаешь, совру. Ну кому от этого будет плохо? За то папа будет рад..."

Меня отводят к отцу, который усаживает меня к себе на колени, протягивая любимую конфету. Его руки трясутся, но папа молчаливо дожидается чего-то. Я весело поедаю конфету и покачиваю ножкой.

― Провозглашается приговор суда: Вулфарда... признать... виновным в совершении особо тяжкого преступления по статье...

― Пусть они все заткнуться! ― Верещу я на весь зал суда, пока меня пытаются привести в чувства.

Джонсон трясет решетку. Его адвокат скоро оборачивается к нему и просит успокоиться.

― Эти голоса!! Пусть они замолчат!! Я ничего не понимаю!!

― Признать виновным по статье 131 "Изнасилование" Уголовного Кодекса США, пункт 3... Установить наказание в виде... пятнадцати лет лишения свободы... в колонии строгого режима...

Охранник подхватывает меня и уводит, чтобы я окончательно не сорвала заседание. Меня приводят в чувства, но я все еще живо вижу образ Вулфарда.

― Не виновен! ― Выкрикивают из зала суда, что немедленно меня отрезвило.

Я тут же отбрасываю от себя охранника, убегая прочь.

Великая тишина подошла к концу.