«Сломленный наркотиками»

Я снова стою посреди огромной комнаты. Абсолютно белые стены и потолок, так гармонично смотрятся с тёмно-бордовой плиткой, которой вымощен пол. Ни окон, ни дверей, ни единого лишнего предмета. Кроме огромного зеркала, занимающего половину стены, от пола до потолка. Кристально чистое, без единого пятнышка или пылинки, украшенное до нелепого простой, деревянной рамой, без узоров или каких-то других дополнений. 

Я сразу узнаю эту комнату. И едва не вою от разочарования. Вот именно это место — последний пункт назначения, который я хочу посещать. Моё и без того мерзкое состояние совершенно не располагает к самокопанию. Вот только сколько я не жмурюсь, пытаясь заставить это место исчезнуть, оно лишь приобретает более чёткие контуры. Эта треклятая тюрьма для моего отражения тянет меня к себе, будто бы является магнитом, в то время как я выступаю в роли безвольного куска железа. Будь у меня выбор, я бы никогда не появился здесь, даже зная, что это сон. Хотя бы потому, что именно такие вот проблески самокритики и разочарования в самом себе я абсолютно не контролирую. Эта комната, с каждым разом всё больше походит на больничную палату в психиатрической лечебнице. Жаль, что здесь нет мягких стен. Может тогда, в первые четыре раза, при попадании сюда, я бы не сбил себе руки в кровь, заходясь в приступе злости и отвращения к самому себе.

И это ебучее зеркало — бесполезный кусок стекла. Я ни капли не удивлюсь, если с его помощью меня изучает кто-то извне. Чем чаще я появляюсь тут, тем больше ощущаю себя подопытной крысой. Да уж, судьба явно меня недолюбливает. Можно подумать, мне мало той херни, которую я переживаю каждый день наяву. Мало той грязи, которую выливают на меня эти отвратительные, двуличные люди. Мало того, что я остался один, без права на какую-либо поддержку со стороны кого-то близкого. Да я, блядь, лишён даже нормальной еды и жилплощади! Что уж говорить о приличном образе жизни, и каких-либо привязанностях?!

«Ты сам выбрал этот путь...»

Я кривлю лицо и смотрю в сторону зеркала. Конечно же сам, я и не думаю спорить. И мне словами не передать, как я жалею об этом теперь. Хотя, это давно не жалость. Это уже отчаяние. Я правда не хотел, чтобы всё получилось так. Я должен был уговорить Папируса остаться в нашем старом доме. Пусть мы были заперты под землёй, теперь я понимаю, что в то время мы имели куда больше свободы. Кому нужно чистое небо, солнце и звёзды, если за них приходится расплачиваться собственной кровью? Уж явно не мне. Я бы предпочёл умереть пленником Подземелья, прожив хотя бы немного более светлую жизнь, чем загибаться от наркотиков на Поверхности зная, что в трудную минуту мне не на кого будет положиться.

«Слабохарактерный ублюдок...»

Я вальяжной походкой бреду к своему отражению, чувствуя, как губы расползаются в усмешке. Моё отражение не меняется только здесь. Я вижу себя в давно забытом виде монстра. Мешок с костями. Я фыркаю, мотая головой. И скелет из отражения повторяет мои действия. Я скучаю по прежней жизни. Я ненавижу этот мир и всех его обитателей. Даже здесь, в своём подсознании, я чётко осознаю, как крупно облажался, не предотвратив этого исхода раньше.

«Винишь дитя?»

Фриск? О, да. Я виню эту маленькую мерзавку уже за то, что она появилась в нашем мире, с намерением разрушить барьер. Она располагала к себе монстров добротой и обещаниями. И они слепо следовали за ней, думая, что она действительно сможет помочь. Эти придурки действительно были уверены в том, что кто-то из взрослых, сознательных людей, прислушается к мнению какого-то сопливого девятилетнего ребёнка? Или они настолько сильно устали бороться за выживание друг с другом, что решили пойти на самоубийство, и попытаться наладить мир с людьми? Хотя, сколько я ни распыляюсь на эту тему, это не меняет реальности. Ведь я тоже поддался словам Фриск. Доверился, глядя в честные и добродушные глаза маленькой девочки. А теперь я просто ненавижу себя за то, что не убил её ещё около Руин, когда мы встретились впервые.

«Разве она не была другом?»

Я разворачиваюсь к зеркалу спиной, съезжая по гладкой поверхности. Сидя спина к спине с собственным потерянным отражением, я плотно стискиваю зубы и щурю глаза, прокрутив в голове последний вопрос. Нет. Она не друг. Хотя и притворялась таковой до самого конца, так искренне и невинно улыбаясь. Но когда её уводили, она не сказала ни слова в наше оправдание. Она молчала, когда её опрашивали. «Они делали тебе больно?»; «Они похитили тебя?»; «Они тебя напугали?»; «Они угрожали тебе?». На все эти вопросы она только растерянно моргала, поглядывая в нашу сторону. И люди приняли это за положительный ответ. Она не сопротивлялась, когда её уводили. Даже не обернулась, когда Ториэль окликнула её. Даже, блядь, не вздрогнула, когда эти ублюдки выстрелили в ту, кого эта неблагодарная малявка называла матерью! Я ненавижу Фриск за то, что она оказалась такой же, как и все остальные люди. И себя ненавижу, за то, что так просто повёлся на её лживые обещания.

«Ты не ненавидишь себя... Ты себя жалеешь...»

Собственный голос эхом разносится по пустой комнате, заставляя меня недовольно нахмуриться. Жалею? Вот уж нет. Я давно перестал копать себе яму с помощью жалости. Живой, ну и хер с ним. Остальное не так уж и важно. По крайней мере не для меня. Я устал сетовать на жизнь ещё в Подземелье. Прошло пять ебучих лет с тех пор, как мы оказались здесь, в этом Аду. И вот уже два года я не испытываю жалости к себе. Ровно с тех пор, как перехватил вредную человеческую привычку — любовь к наркотикам.

«Не любишь, когда тебя жалеют другие?»

Я мотаю головой, чувствуя, как начинает сдавливать виски. Скачет давление, не иначе. Но вопрос не остаётся без ответа, пусть я и долго держу паузу.— Нет, — я отвечаю уверенно, без тени улыбки, вспоминая о том, чем порой приходится платить за жалость. Я не был слабым. Не был беспомощным. Был самостоятельным, хоть и сломленным жизнью. Был.... А теперь мне просто всё равно. Моя жизнь не меняется к лучшему. Лишь больше загоняет меня в рамки, заставляет подчиняться новым правилам. И я плюю на всё это с высокой колокольни. Просто сдаюсь и отступаю. Как в ситуации с мнимой дружбой ненавистной малявки. И я жалею. Подсознательно, но жалею о том, что вовремя не понял всей опасности. Однако та самая капля гордости, некогда подавляемая моей безответственностью, теперь не позволяет мне принимать жалость со стороны.

«Она жалела тебя...»

Я хмурюсь, не сразу понимая, о ком идёт речь. Но в голове, будто бы нарочно, всплывает взгляд моей новой знакомой. Полный сочувствия и жалости. От этого взгляда меня просто выворачивает. Не ей жалеть меня! Она ничего не понимает! К тому же, она помогла мне. Не думаю, что она сделала это просто так. Она...

«Помогала из жалости.»

Я вздрагиваю, чуть поворачивая голову. Моё отражение победно скалится, явно уверенное в том, что это предположение оказалось верным. Я поднимаюсь на ноги, и оборачиваюсь к зеркалу. Мой прежний лик остаётся неподвижным, но это давно не пугает меня. Спор с моим подсознанием — давно норма для меня. Но это не отменяет того факта, что то, что порой происходит в этой комнате, может напугать меня до сердечного приступа. Всё же отравленное морфином сознание частенько подкидывает мне какое-нибудь дерьмо, вроде пугающих видений, или неприятных, пусть и ложных, ощущений. Слова, повисшие в воздухе, начинают неимоверно меня раздражать.— Она помогала не из жалости, — я почти рычу, сжимая кулаки. Но моё отражение это явно не впечатляет. Со стороны мои пререкания с зеркалом явно выглядят как бред сумасшедшего. Любой, кто увидел бы такую картину, в лучшем случае сдал бы меня в психушку.

«На что ты надеешься? Тебе никогда в жизни не оказаться к ней настолько близко, насколько ты себе нафантазировал.»

Я бью по гладкой поверхности ладонями, чувствуя, как на место злости приходит ярость. Глупо спорить с самим собой, но я просто отказываюсь принимать очевидное.— Это решать не тебе! — Я срываю голос, хрипло выкрикивая эти слова. Скелет в отражении скептически усмехается.

«Помешанный псих...»

Я бью с большей силой, чувствуя, как дрожит хрупкое стекло. Комната начинает темнеть и расплываться. Но сейчас это меня совершенно не волнует. Я пристально смотрю на своё отражение.

«Ты не способен вызвать ничего, кроме жалости.»

— Заткнись! Ты всего лишь ебучий отголосок моего подсознания!

«Она никогда не посмотрит на тебя другим взглядом. Никто не посмотрит.»

— Завали пасть! — Я сжимаю кулаки, со всей дури ударяя по зеркалу. Хрупкая поверхность легко поддаётся манипуляциям, рассыпаясь у моих ног острыми осколками. Слышу свой собственный смех.

«От тебя отвернулись все, кем ты дорожил.»

Я продолжаю вымещать злобу на кусок стекла, окончательно изрезав собственные ладони наиболее крупными осколками. Деревянная рама покрывается кровавыми отпечатками, когда я пытаюсь сорвать её со стены дрожащими руками.

«Знакомые, приятели, друзья... и даже твой собственный брат.»

— Иди ты нахуй!

«С чего ты решил, что она так не поступит?»

Я сползаю на пол, не обращая внимания на осколки и хватаюсь за голову, до боли сжимая собственные волосы и плотно зажмуривая глаза. Я не вижу, но отчётливо чувствую, как маленькую комнатку наполняет жидкость. Теплая, вязкая, пропитывающая одежду и почти обжигая кожу. В нос врезается отвратительный запах металла, от которого начинает мутить. Осколки зеркала больно впиваются в кожу, распарывая одежду. Но я всё ещё не открываю глаза...

* * *

Я судорожно глотаю воздух, подрываясь после очередного кошмара. Грёбанная самокритика, чтоб её... Стираю со лба капли пота, откидывая в сторону колючее одеяло, что так неприятно раздражает открытые участки кожи. Я смахиваю чёлку, которая лезет в глаза, и оглядываюсь по сторонам. Всё та же комната, та же темнота, тот же хлам, те же шприцы на полу... О да, я точно дома. Такой дерьмовой обстановки нет больше нигде. Я с раздражённым вздохом откидываюсь обратно на подушку, выравнивая дыхание. И почему я не забываю всю эту отвратительную, мозгоразъедающую ересь после пробуждения, как все нормальные жертвы кошмаров? Каждую такую красочную «беседу» со своим внутренним куском самокритики я помню наизусть. Я, блядь, через раз забываю дату своего рождения, а забыть сны, которые снятся мне под кайфом, я не могу! 

— «Ебучая ирония...» — Мне не хочется двигаться. Совсем. Руки и ноги онемели, а в голове обосновался самый натуральный барабанный оркестр, который неустанно проигрывает в моей черепной коробке явно тяжёлую мелодию. Всё это дополняется неимоверной жаждой и болью в области грудной клетки. Моей душе явно не по вкусу то, что я делаю со своим организмом. Она поддерживает во мне жизнь наравне с человеческим сердцем, но несмотря на все старания не может вывести из моей крови хуеву тучу препаратов, которыми я накачиваюсь с завидной периодичностью. Мой дорогой брат явно назвал бы меня бесполезным, безвольным куском дерьма, узнай он, что я так и не переборол зависимость. 

— Но его здесь нет, а значит мне следует беспокоиться только о том, где взять немного... — я обрываю речь на полуслове, натыкаясь взглядом на маленькую бутылочку с водой, преспокойно обосновавшуюся между матрасом и торшером. — ... воды, — если бы не онемевшие руки, я бы хорошенько себе врезал. Конечно, от наркоты мне частенько срывает куски памяти, но я могу руку дать на отсечение — этой бутылки вчера не было. Да и в магазине я давненько не бывал, предпочитая воду из-под крана. Тем не менее, жажда быстро берёт своё, заставляя меня сглотнуть накопившуюся слюну, и потянуться к спасительной жидкости. Пара больших глотков, и я с удовлетворённым вздохом прикрываю глаза. Ох, твою мать, это было даже круче, чем последняя партия героина.

* * *

Не без труда выбравшись из своей тёмной обители, я ощутимо охереваю. Вот уж не знаю, сколько я спал, но кажется, мою квартиру кому-то продали. Потому что я, при всём желании, не мог навести здесь такой порядок. Меня устраивал мой бардак, хотя, признаюсь, я отчасти доволен тем, что я вижу. А в прихожей, оказывается, светлый линолеум... мне, чёрт побери, очень непривычно видеть такую чистоту в своём личном наркопритоне. Теперь это больше похоже на приличную квартиру.... Наверное... 

— «Что за херня?» — До моего слуха доносится странный звук со стороны ванной. Я незамедлительно направляюсь туда. В коем-то веке в моём доме работает стиральная машинка, прокручивая малую часть грязных вещей, ранее кучей сложенных в корзину для белья. Ванная также приведена в порядок. Чистое зеркало, отмытая от грязи и кровавых разводов ванная, вымытые полы. Я на секунду сомневаюсь в том, у себя ли дома нахожусь. Я спешу к раковине, ополаскивая лицо ледяной водой и пытаясь переварить происходящее. Получается с трудом, поэтому шумную ванную я поспешно покидаю, направляясь на кухню. 

По пути к обители еды, моё внимание привлекает закрытая дверь в гостиную. Это как минимум необычно. Я никогда не закрываю двери, если не считать мою комнату, конечно же. Да и в этой части квартиры я бываю крайне редко. Рука сама собой тянется к дверной ручке, медленно проворачивая до характерного щелчка. Я заглядываю в комнату, немного настороженно переступая порог. Помещение также убрано, дверь на балкон распахнута и открывает вид на пасмурное небо и серую улицу. В этой комнате я не чувствую приевшегося запаха табачного дыма, что снова сбивает меня с толку. Видимо, проветривают комнату далеко не один час. Я осматриваюсь по сторонам. Тот же пустой книжный шкаф, хоть и не покрытый больше толстым слоем пыли. Тот же неработающий телевизор древней модели, забытый здесь прошлыми хозяевами. Тот же обшарпанный журнальный стол, очень подходящий потрёпанному дивану. 

— «Да быть не может...» — я мотаю головой, чтобы стряхнуть наваждение. Но образ знакомой девушки не желает исчезать. Совсем. В голове звенит осознание — она не глюк. Малышка действительно спит на диване в гостиной, как-то странно зажимаясь. Догадка приходит вместе с порывом ветра со стороны балкона. В комнате достаточно холодно. Я, окрылённый столь приятным сюрпризом, возвращаюсь в свою комнату. В комоде находится более-менее чистое покрывало, а с кровати заимствуется единственная на квартиру подушка. Переложить малышку в более удобное положение оказывается до смешного просто. Видимо, она очень крепко спит. Поэтому даже не дёргается, когда я приподнимаю её, чтобы уложить на подушку. 

— «Видимо, я действительно псих...» — я провожу по волосам своей спасительницы ладонью, непроизвольно облизывая губы. Чёрт, если бы сейчас я был под препаратами, я бы точно трахнул её, несмотря на то, что она реальна. Малышка выглядит чертовски мило. Её ротик приоткрыт, а грудь приподнимается в такт дыханию. Такая податливая и беззащитная. Уже этого хватает для того, чтобы я почувствовал, как в горле встаёт ком, а чуть ниже пояса норовит встать что-то более опасное для хрупкой человеческой девушки. Именно поэтому в голову приходит мысль — ретироваться как можно скорее. И я с большой неохотой следую за этой идеей.

* * *

Кухня встречает меня чистотой, которая уже не так сильно шокирует моё измученное серое вещество. Тут так же обнаруживается открытое окно, которое я спешу закрыть. К моему удивлению, посуда вымыта, а в холодильнике есть еда. Причём не готовые полуфабрикаты, которые я изредка покупаю, чтобы не сдохнуть от голода, а вполне приличного вида продукты. Овощи, молоко, немного фруктов, сыр, бекон. Я хлопаю дверцей холодильника, непроизвольно переводя взгляд в сторону выхода. Ну, теперь я хотя бы знаю, что моя квартира всё ещё моя. И, судя по вымученному виду малышки, я знаю, кто несёт ответственность за наведение порядка в этом забытом цивилизацией месте. 

— Это уже интересно... — мой взгляд цепляется за небольшой рюкзак, мирно устроившийся на стуле. Эта сиреневая хрень явно женская, а значит мне точно не принадлежит. Всё своё основное барахло я храню в карманах куртки. Вариант напрашивается один, обладательница этого рюкзака сейчас спит в соседней комнате. Приличный человек никогда не опустится до подобной низости, как рытьё в чужих вещах. 

— «Жаль, что я не подхожу ни по одному из этих критериев.» — Губы расплываются в усмешке, а руки тянутся к застёжке, открывая чужую сумку. Надо же, а у малышки-то тоже проблемы с порядком. В сумке чёрт пойми что. Я осторожно, стараясь не шуметь, перебираю содержимое рюкзака. Немного косметики, какие-то тетради, пара ручек, книжка, ключи, телефон, кошелёк, плеер, платок, конфеты и пропуск.... Так значит имя моей спасительницы Алексия, ей в этом году исполнится двадцать, и она учится на психолога... я запомню. Моё любование фотографией малышки прерывает громкий хлопок двери. Я спешу закрыть сумку и отхожу в сторону окна прежде чем дверь на кухню тихо приоткрывается, являя моему взору растрёпанную, сонную девушку. 

— Оу, ты проснулся, — в её взгляде мелькает растерянность, если не сказать паника. Видимо она не ожидала, что я проснусь раньше неё. Это веселит меня, и я ухмыляюсь, скрестив руки на груди. 

— Ага. А ты, как я вижу, уже освоилась, — щёки малышки моментально вспыхивают, и она виновато опускает взгляд, явно пойманная на своей благой деятельности. — Да расслабься, я не против, — я пожимаю плечами, прикрывая на секунду глаза. Моя собеседница облегчённо вздыхает, неловко переминаясь с ноги на ногу, прежде чем неуверенным тоном задаёт вопрос: 

— Эм, ну... Как насчёт завтрака?