Осколки детских травм I Том [Заморожен]

Sie töteten dish auf unserem Boden, in dem Glauben, sie würden auch meine Seele töten.
’Они убили тебя на нашей земле, полагая, что убьют и мою душу.’
Doch dieses Land ist mein.
’Но эта земля — моя.’
Und jeder Stein, jeder Baum wird sich an deinen Namen erinnern, solange ich atme.
’И каждый камень, и каждое дерево будут помнить твое имя, пока я дышу.’

Рейх
Восточная территория, Берлин.

Осень — удивительное время года, которое редко кого оставляет равнодушным. Она заставляет задуматься о многих важных вещах, переосмыслить жизненные ценности. Осень прекрасна в своем разнообразии, и каждый ее период по–своему хорош и неповторим. Так, сентябрь — это время прощания с летом, его беззаботными деньками. Еще стоит теплая солнечная погода, но в природе чувствуются первые перемены: солнце уже не так греет, день становится короче, а ночи — холоднее и длиннее. В сентябре постепенно покрываются золотом деревья, а трава утрачивает свою сочную зелень. Природа говорит последнее «прости» уходящему теплу, даря чудесный отрезок времени, именуемый в народе бабьим летом.
Теплый солнечный день. Птицы готовились к перелету в теплые дали. Это был не просто лес, а Роща Первого Крика — древнее святилище, куда по закону, выкованному его предками после кровавых инцидентов прошлого, альфа-ступени вход был заказан. Даже его отец, Германская Империя, с его железной волей, не мог переступить этот порог. Исключение сделали лишь для него, Рейха. Не столько из-за титула вожака, сколько потому, что Пруссия, его дед, незадолго до своего угасания увидел в его глазах не просто инстинкт собственности, а ту самую преданность сердцем, о которой твердили старые свитки. Место, в котором рождалось новое поколение драконьего рода. Великого и сильного рода.
Супруг вожака этого рода, его перепончатые крылья, еще влажные от напряжения родов, трепетали, когда он осторожно закрыл ими только что отложенные им два красивых яйца. Его длинный хвост, усеянный мелкими шипами, нервно подрагивал по земле. Все проходило хорошо. Радостный омега, что сидел, слушая биение маленького сердца, прижав к уху одно яйцо и непроизвольно обвив хвостом другое, внезапно услышал хруст сухих веток и пронзительный смех. Он настороженно вскинул голову, чуткие кончики его рогов уловили направление звука, понимая, кто прячется за этим смехом.
— Нет... — тихо проговорил омега, шипы на его спине от шеи до кончика хвоста приподнялись, как у встревоженного зверя, поняв, чей это смех.
Из кустов вышел хозяин голоса. Это был омега, такой же, с рогами, крыльями и шипастым хвостом, но его поза была агрессивной, крылья слегка приподняты, а хвост бил по земле.
— Так–так–так. Кого я вижу. Не уже ли это наша омега вожака? — широко оскалился незнакомец, медленно подходя к знакомой омеге, его когтистые пальцы сжимались и разжимались.
Некогда красивый лес наполнился криком боли и отчаяния, от которого вестники смерти испуганно покинули ветви деревьев.
— Нет, не надо! — хрипло кричал омега, распластав крылья как щит, защищая только что отложенную кладку от двух других омег. Он пытался отбиться когтями, но сил было мало. Его хвост судорожно бился по земле, поднимая листву, шипы на спине торчали грозно, но бессильно. Ох уж эта зависть... Она, как всегда, ни к чему хорошему не приведёт, даже если ты супруг вожака, чьё внимание стараются получить как можно больше омег.
— Как это «не надо»? — голос первого омеги прозвучал сладкой, ядовитой насмешкой. Он медленно обошел лежащего, и кончик его хвоста, словно жало скорпиона, коснулся дрожащего крыла жертвы. — Ты же драгоценная игрушка нашего «могучего Рейха». Разве он позволяет своему сокровищу так дрожать?
Второй омега не рычал. Он говорил тихо, почти ласково, но каждый звук был обледеневшим лезвием. Он присел на корточки, глядя в широкие от ужаса глаза бывшего друга. — Ты знаешь, о чем я мечтал с тех пор, как мы впервые увидели его на Сборе Стай? — Он провел когтем по щеке жертвы, не царапая, а лишь ощущая холод кожи. — Место под «этим» крылом. Тепло «этой» руки на загривке. Право отложить яйца у «этих» ног. А ты... ты просто был. И твоего существования хватило, чтобы все мои мечты превратились в прах. Закон... — Он фыркнул, и в звуке послышался хруст ломаемого сучка. — Закон охраняет тебя. А меня оставляет гнить в моей зависти. Ну что ж. Если я не могу занять твое место... — Его рука молниеносно обхватила горло друга. — ...то его просто не станет. И даже тень от тебя не будет падать на мою дорогу.

С этими словами омега надавил на горло, из–за чего тот задыхался. Омега пытался сопротивляться, его крылья бились в агонии, цепляясь за землю и противников, хвост выбивал в земле борозду, но с каждым движением рука на шее сжималась всё сильнее и сильнее, пока окончательно не перекрыла доступ к кислороду. Сопротивляться становилось всё труднее с каждой мучительной секундой, силы угасали, как и кислород. Шипы на его спине беспомощно впивались в землю под тяжестью навалившихся тел.

Омега давно смирился с такой участью, но всё равно не прекращал бороться за свою жизнь, всё ради своих малышей. Он не хотел, чтобы Рейх воспитывал двух замечательных, ещё не вылупившихся детёнышей, которых он так долго ждал в одиночку. Ждал, когда его любимая омега позволит укрепить союз рождением наследника. Наследника с голубой арийской кровью.
Нападавший сильнее надавил на горло, ощущая под пальцами хрящи и пульс, из–за чего обессиленный стал задыхаться. Он видел в глазах лучшего друга страх и слезы. Он чувствовал, как тот пытался сопротивляться, но силы были не равны. Душитель почувствовал, как хватка некогда лучшего друга стала ослабевать.
На лице появилась хищная улыбка, оскал обнажил чуть заостренные клыки, и тот, сжав горло еще сильнее, наблюдал, как лучший друг медленно погружался в вечный сон. Тело обмякло и прекратило подавать признаки жизни. Крылья беспомощно раскинулись, хвост замер. Глаза, что когда—то сияли любовью и надеждой, навсегда застыли, отображая боль и страдания. Рядом с головой лежал один из его рогов, сломанный в борьбе. Синеватый след от удушья мог лишь рассказать, как именно погибла ни в чем неповинная жертва.
Покончив с жертвой, омега еще две минуты стоял над мертвым телом, смотря холодным взглядом. Он видел навсегда застывший страх в глазах и капли слез на глазах. На душе после убийства остался неприятный осадок. Сжимая горло друга, он чувствовал адреналин и пульс в висках, отчего совершаемые им действия казались длились мучительно медленно. Покончив с другом, к которому испытывал зависть, на лице появился дикий оскал, не свойственный омеге, больше похожий на рык дракона. Его хвост резко дернулся, сбивая листву с ближайшего куста.
— Дело сделано, — хрипло проговорил он, повернувшись лицом к соучастникам, крылья нервно подрагивали. — Идем, пока сюда Рейх не пришел.
Поспешив убраться прочь с места преступления, напрочь забыв про существование дракончиков, их крылья шуршали по веткам, а хвосты метались, сбивая следы.

***

Молодой статный мужчина, на вид около двадцати пяти лет, с парой величественных, но сейчас нервно подрагивающих темных крыльев за спиной и мощным хвостом, усеянным крупными шипами, сидел в кресле, нервно поглядывая на стрелки часов, которые неумолимо приближались к полудню. Он ждал. Ждал свою любимую омегу. Кончик его хвоста отбивал нервную дробь по паркету. Он знал, что прошло уже четыре месяца, и его любимой омеге скоро предстоит родить двух малышей.
Мужчина надеялся, что всё пройдёт без осложнений, но с каждой минутой тревога лишь нарастала. Шипы вдоль его спины напряглись. Он пытался отвлечься от долгого и мучительного ожидания, погружаясь в мир романов, чтобы хоть как–то ослабить напряжение. — «Ну же, Рейх, не стоит так нервничать... На нем твоя метка и если что–то произойдет, ты это почувствуешь. Почувствуешь шестым чувством, что что–то не так и придешь ему на помощь», — говорил он про себя, нервно ходя по гостиной взад—вперед, крылья слегка расправлялись и складывались за спиной. Его мучило это древнее правило, это проклятое исключение, которое давало ему право знать место, но не давало права быть рядом в самый важный момент. «Отец никогда бы не понял этой тревоги», — мелькнула мысль. Остановившись и посмотрев на время, он тихо и протяжно вздохнул, опустив голову так, что кончики его рогов почти касались груди. — 13:25... Может я зря волнуюсь? «Вдруг он приходит в себя...» — тихо сказав себе под нос, Рейх взял книгу с книжного шкафа, сел на кресло, начав медленно погружаться в мир романа, но его хвост все так же беспокойно шевелился.
Прочитав за короткое время две книги, мужчина отложил третью в сторону, понимая что скоро закончится второй час его ожидания. Его крылья напряглись, словно готовясь к взлету.
— Нет, я так не могу... — прорычал он, захлопнув книгу, даже не посмотрев на конечную страницу.
Вздохнув и не выдержав плохого предчувствия, он отправился в путь. Нет, не в роддом, а в тайное место, скрытое от глаз альф, но Рейх, как вожак с особым правом, должен был знать его местоположение. Его путь лежал в Рощу Первого Крика. Для других альф эти древние тропы были закрыты чарами тоски и забвения, навевающими сон и потерю направления. Но его вела и пускала сама память леса, помнившая его клятвы, данные у подножия камня-логову, и трепет его пальцев, поправлявших рыжую прядь на виске у своего избранника. Он расправил мощные крылья и взмыл в воздух, хвост вытянулся струной за ним.
Он знал куда направлялся его возлюбленный, но когда он прилетел на место, где проходили роды, он застыл на месте, словно превратился в каменное изваяние. Его крылья, ещё мгновение назад могущественно расправленные для полёта, обмякли и рухнули на сырую осеннюю землю с глухим шорохом, похожим на падение тяжёлого бархатного полога. Мощные мускулы спины, всегда готовые к действию, внезапно лишились тонуса. Хвост с грозными шипами, обычно гордо вытянутый или напряжённо подрагивающий, бессильно обвил бездыханное тело омеги — не как оружие, а как последнее, отчаянное объятие, щит, которого уже некому защищать.
Воздух вырвался из его лёгких тихим, сдавленным стоном, которого он сам не услышал. Колени подкосились, не выдержав тяжести не тела, а обрушившегося на сознание ужаса. Он рухнул на землю рядом с ним, и холод осенней почвы мгновенно просочился сквозь ткань брюк, но он этого не чувствовал. Единственным ощущением был леденящий холод, растекающийся изнутри, из самой глубины груди, где ещё секунду назад билось сердце, полное тревожного ожидания, а теперь будто остановилось, сжавшись в ледяной ком.
Рейх упал на колени, не веря своим глазам. Перед ним лежало тело любимого. Его крылья бессильно рухнули на землю, хвост обвил мертвое тело. Со слезами на глазах он проклинал себя за то, что не пошёл с ним в качестве защиты и опоры. Он не мог поверить, что кто–то осмелился нарушить святость этого места и совершить такое. Его разум, цепляясь за соломинку, пытался предположить нападение чужой стаи, бета–альфы... Но нет.

Его разум отказался принимать увиденное. Перед ним лежала не реальность, а плохой сон, грубая подделка. «Нет… Я не верю…» — эти слова, вырвавшиеся дрожащим, чужим шёпотом, были не просто фразой, а мольбой, заклинанием, попыткой отвергнуть реальность. Взгляд его, обычно такой острый и пронзительный, затуманился, скользя по знакомым чертам, по рыжим волосам, прилипшим к бледной щеке, по полураскрытым губам, которые больше не улыбнутся. Он ждал, что грудь омеги вздрогнет, что веки дрогнут, что это всё — страшная шутка, обморок, что угодно, только не конец.
Он потянулся к нему руками, но пальцы, способные ломать кости и разрывать плоть, дрожали, как у ребёнка. Он боялся прикоснуться, боялся подтвердить то, что уже видели глаза.
Но когда его ладони, осторожно, стараясь не зацепить шипами, коснулись холодной кожи, реальность вонзилась в него острее любого клинка. Холод был абсолютным, неумолимым, говорящим о безвозвратной потере. Он втянул воздух носом, ища знакомый, успокаивающий запах любимого — пряный, с оттенком осенней листвы и чего-то родного, своего. Но вместо этого в ноздри ударили запахи сырой земли, прелых листьев и… меди. Слабый, но отчётливый запах крови. И еще... под ним, едва уловимый, как ядовитый цветок, — запах чужой омеги, пропитанный завистью и ненавистью.
— Нет... Я не верю... — дрожащим голосом проговорил мужчина, осторожно, стараясь не задеть шипами, взяв любимого на руки. Обняв его, он уткнулся носом в грудь, руками залезая в рыжие, почти красные волосы. — Прошу, пусть это всё будет страшный сон...
В этот момент внутренняя плотина рухнула. Он притянул безжизненное тело к себе, уткнувшись лицом в его грудь, в ещё не остывшие полностью рыжие волосы. Глухие, раздирающие рыдания вырвались наружу, сотрясая его мощный стан. Он не просто плакал — он выл, тихо и безутешно, как раненый зверь, потерявший половину себя. Слёзы текли по его щекам, горячие и солёные, смешиваясь с пылью на лице омеги. Его крылья, огромные и тёмные, сжались, пытаясь укрыть их обоих от безжалостного мира, создать последний, крошечный кокон, где ещё можно притвориться, что ничего не случилось.
«Прошу, пусть это всё будет страшный сон…» — шептал он снова и снова, заклиная судьбу, время, всё что угодно. Его хвост судорожно сжимался вокруг тела, шипы впивались в собственную чешую, причиняя тупую, отвлекающую боль, но она была ничтожна по сравнению с адом, разверзшимся в его душе. Он проклинал себя. Каждую секунду ожидания в кресле, каждую страницу прочитанной впустую книги. Он проклинал свою самонадеянность, свою веру в неприкосновенность тайного места. Он должен был быть там. Его место было рядом с ним, в качестве защиты и опоры, а не в уютной гостиной, погружённым в вымышленные миры, пока реальный мир умирал в муках.
Сжав холодное и обмякшее тело омеги, мужчина почувствовал что–то тёплое и шершавое. Отстранившись, он увидел два яйца, которые были спрятаны под плотной тканью, заботливо укрытые его крылом даже в смерти.
— Убили только омегу, а малышей оставили в живых... — тихо проговорил он, аккуратно взяв одно яйцо, огромная ладонь с острыми когтями невероятно бережно обхватывала скорлупу.
Будь это альфа, то убил бы даже потомство, у бета–альф притупленные инстинкты «собственника», — Рейх остановил поток мыслей, но запах, этот едкий, завистливый шлейф, оставленный убийцей, снимал все сомнения. Убийцей был омега, который не только беспощадно убил рожавшего, но и оставил главную улику — отпечаток своей гнилой души в воздухе.
— Вот оно, значит, как... Убили из–за зависти... — шипы на его спине встали дыбом, как гребень разъяренного дракона. В глазах вспыхнул холодный, смертоносный огонь. Посмотрев красными от слёз глазами на будущее потомство, он понимал, что теперь от него зависит жизнь малышей.

Аккуратно взяв одно яйцо и приложив его к уху, мужчина услышал стук маленького сердечка. Он был на седьмом небе от счастья, из–за чего начали наворачиваться слёзы радости, понимания того, что скоро станет отцом двух замечательных малышей. Его хвост осторожно обвил второе яйцо, притягивая его ближе.
«Я отдам вам всю любовь и ласку, которая есть в моём сердце», — проговорив про себя, взяв другое яйцо и прижав его к груди, он встал, направившись к выходу из этого места, где всегда светит солнце и растет зеленая трава. Он аккуратно сложил крылья, чтобы не задеть деревья, и бережно прижал яйца к телу, прикрыв их краем крыла. Хвост осторожно поддерживал ношу.
Встав и посмотрев назад, он мысленно попросил прощенья, что не пошел с ним и не смог уберечь. Повернув голову, Рейх вздохнул, а после направился в свой дом, его тень с рогами и крыльями казалась еще мрачнее на осенней земле.

***

Кто бы мог подумать, что такая страна как он может чувствовать и проявлять столь теплые чувства. При первом виде у всех складывалась ассоциация со смертью и тьмой. И многие правильно ассоциировали, Рейх порождение самого мрака, друг и сын ночи. От одного его сурового взгляда по телу проходил холодок, а сердце начинало стучать как сумасшедшее, ускоряя кровь в висках. А его огромные, словно вырезанные из ночи крылья, тяжелый хвост с острыми шипами, растущими гребнем от затылка до самого кончика, и массивные рога устрашали настолько, что даже было страшно смотреть и представлять, что будет, если его разозлить. Блеск его когтей намекал на смертоносную силу.
В этой волне отчаяния рождалось нечто иное — леденящая, бездонная пустота. Ощущение, что часть его собственной души, самая светлая и тёплая, была вырвана с корнем. Мир вокруг потерял краски, звуки приглушились. Шёпот ветра в ветвях, щебет последних птиц — всё стало фоновым шумом, лишённым смысла. Единственной реальностью был холод в его объятиях и всепоглощающая тьма, накрывавшая его изнутри. Он был Рейхом — существом, ассоциируемым со смертью и мощью, порождением мрака. Но сейчас тьма была не его союзником, а врагом, поглотившим его единственный источник света.

***

Подойдя к дому, мужчина открыл дверь и зайдя, на него тут же нахлынули воспоминания о любимом. Как они проводили время вместе, как вместе пили чай и читали книги в гостиной у камина, как его омега нежно поправлял ему крыло, когда оно затекало, как их хвосты невольно переплетались под столом, и как, читая очередной роман, мечтали, как в их доме затопчут маленькие ножки и дом наполниться теплом и уютом. Он уже был готов снова разрыдаться, как маленький ребенок, но взяв себя в руки. Рейх направился в свою комнату, его хвост волочился по полу, шипы цеплялись за ковер.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он попал в длинный коридор, где было много дверей. Напротив лестницы был кабинет, рядом спальня, напротив ванная, а в самом конце коридора две спальни, но они пустовали.
Открыв дверь, немец направился в сторону окна, где находилась кроватка. Положив их в маленькую кроватку, которая стояла возле окна, мужчина на мгновение замер. Свет, пробивавшийся сквозь кружево занавесок, дрогнул — и в его пелене Рейху почудился знакомый силуэт. У кроватки, склонившись над яйцами, стоял «он». Рыжие волосы, печальная улыбка, очертания, будто сотканные из солнечной пыли и тени. Сердце Рейха бешено заколотилось, смесь дикой надежды и леденящего ужаса сдавила горло. Он инстинктивно рванулся вперед, прикрывая кроватку краем крыла.
«Просто тень… усталость… горе», — отчаянно твердил он себе, сжимая веки. Но когда он снова осмелился взглянуть, силуэт был все там. Он смотрел не на яйца, а прямо на Рейха. И в его прозрачных, неземных глазах не было ни упрека, ни боли — лишь безмерная, тихая грусть. Затем призрак, не сводя с него взгляда, медленно поднял руку. Словно пытаясь коснуться его щеки, стереть невидимую слезу. В движении была вся нежность мира. В следующий миг луч солнца сместился, тень от вазы на подоконнике пересекла комнату — и силуэт растворился, не оставив ничего, кроме щемящей пустоты в воздухе и горького осадка безумия на языке.
Он стоял, оглушенный. Был ли это дух, давший последнее благословение? Или же его собственный разум, разрывающийся от горя, соткал утешительный мираж? Рейх не знал. Он знал лишь, что с этого момента в его доме, кроме двух будущих жизней в скорлупе, будет жить и это призрачное воспоминание.
Рейх инстинктивно прикрыл кроватку краем крыла. Подняв голову, он увидел, как тучи стали освобождать место солнцу, и вскоре яркие лучики грели малышей, а вместе с тем и самого Рейха. Солнечные зайчики играли на его рогах и шипах хвоста. От приятных ощущений тот незаметно для себя уснул на кресле с книгой в руках, крылья мягко опустились на пол, хвост расслабленно обвил ножку кресла.

***

Сон не принес покоя. Рейх открыл глаза еще до рассвета, когда первые скупые лучи лишь намечали силуэты шпилей на горизонте Берлина. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем маятниковых часов в коридоре и... едва уловимым шорохом из кроватки. Он подошел, приложил ладонь к теплой скорлупе. Жизнь. Хрупкая и настоящая. Это был единственный факт, который имел значение. Ожидание было предательством по отношению к этой жизни. Его план созрел и требовал немедленного исполнения. Сегодня.
Рейх оделся не в парадный мундир, а в темное, дорогое, но неброское пальто и шляпу, скрывшую величественные рога в тени полей. Его крылья, сложенные за спиной, были скрыты под специально пошитым плащом, а хвост, убранный в длинную складку одежды, лишь слегка выдавал себя тяжестью походки. Он выглядел как состоятельный, слегка мрачноватый буржуа. Из сейфа он взял не телефон, а блокнот с несколькими именами и адресами, а также небольшой, но тяжелый карманный пистолет «Mauser C96». Оружие, достойное офицера.
Вместо того чтобы использовать сети, он использовал осведомленность и старомодную слежку. Убийца, Эрих фон Бюлов, принадлежал к старинному аристократическому омега-роду. Его утро должно было начаться с прогулки в Тиргартене или посещения модного кафе на Курфюрстендамм.
Рейх сел в свой автомобиль — темно-зеленый открытый «Horch 8» с мощным двигателем. Машина заурчала, вырвав клуб пара на холодном осеннем воздухе. Он не спеша объехал несколько фешенебельных адресов в Шарлоттенбурге, пока не увидел то, что искал. Из особняка в стиле необарокко вышла узнаваемая фигура. Эрих фон Бюлов. Он был щеголевато одет в осеннее пальто, его хвост нервно подрагивал, а взгляд метался по сторонам. Виноватый взгляд. Он не бежал. Он пытался жить как прежде, но страх съедал его изнутри. Рейх увидел это с первого взгляда.
Он проследовал за ним на почтительной дистанции. Фон Бюлов действительно направился в кафе «Романшес Кафе» — модное место, где собиралась богема. Рейх припарковался в переулке, купил газету «Berliner Tageblatt» и занял столик у окна с видом на вход. Он наблюдал, как Эрих присоединился к компании таких же молодых омег из хороших семей. Их смех был слишком громким, жесты — слишком резкими. Фон Бюлов что-то рассказывал, но его улыбка была натянутой, а пальцы беспокойно барабанили по фарфоровой чашке. Он играл роль. Играл плохо. Рейх видел, как тот украдкой оглядывался, как вздрагивал от звона посуды. Совесть, обернувшаяся страхом, — лучший союзник палача.
Рейху не нужно было отключать электричество. Ему нужно было изолировать саму цель. Он дождался, когда Эрих, попрощавшись с компанией, направится домой пешком, видимо, чтобы прогуляться и успокоить нервы. Его маршрут пролегал через тихий, засаженный липами переулок недалеко от Ландвер-канала.
Именно там Рейх нагнал его. Автомобиль мягко притормозил у тротуара.
— Here von Bülow, — произнес Рейх, опустив стекло. Его голос был ровным, вежливым, без угрозы. — Простите за беспокойство. Мне нужно срочно обсудить с вами один деликатный вопрос. Касательно вчерашнего собрания в Роще.
Лицо Эриха побелело, как мел. Он замер, словно вкопанный. Его хвост судорожно обвился вокруг собственной ноги.
— Я… я не понимаю… Мой вожак, я…
— Прошу, садитесь, — Рейх отворил дверцу пассажира. В его тоне была такая непререкаемая интонация, что сопротивляться было немыслимо. Это был приказ, замаскированный под приглашение.
Эрих фон Бюлов, почти в трансе, забрался в машину. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Горизонтальный двигатель «Хорьха» заурчал, и автомобиль плавно тронулся, направляясь не в центр, а к промышленным окраинам, где редели фонари и начинались пустыри.
Он привез его не сразу в лес. Сначала — на заброшенный складской двор у Шпрее, купленный когда-то через подставных лиц. Место было абсолютно пустынным. Рейх вывел оцепеневшего Эриха из машины.

— Запах, фон Бюлов, — сказал Рейх, сняв шляпу и плащ, наконец расправив крылья во всей их темной мощи. Его тень в свете одинокого газового фонаря казалась исполинской. — Он все еще на тебе. Запах его страха, запах моей земли, запах твоей гнили. Ты думал, дождешься, пока я сойду с ума от горя и не замечу? Я заметил. В первый же миг.
Эрих фон Бюлов упал на колени, начал бормотать что-то о любви, о недоразумении, о ревности, о том, как он восхищался Рейхом со времён их учёбы в элитной Академии драконьих искусств «Лейпцигская Лора».
— Молчи, — отрезал Рейх. Его голос, наконец, обрел ледяную остроту. — Твои слова я слышал в каждом хрусте хрящей под твоими пальцами. Я чувствовал их.
Он не стал слушать дальше. Сильной рукой он поднял омегу, бросил его в кузов стоявшего рядом старого грузовика «Opel», накрыл брезентом и сам сел за руль. Путь до Рощи Первого Крика занял около часа. Эрих под брезентом сначала бился, потом затих, сломленный страхом и тряской.
Когда они прибыли, уже стемнело. Рейх вытащил его, полуживого от ужаса, и бросил на то самое место. Луна освещала поляну, подчеркивая вмятину в земле, сломанную ветку, темное пятно на опавших листьях.
— Вдохни, — приказал Рейх, стоя над ним, подобно мрачной статуе судьбы. — Это запах твоего триумфа. Вкуси его.
Эрих фон Бюлов рыдал, прижимаясь к земле, пытаясь зарыться в нее, в тот самый грунт, что впитал кровь его бывшего друга.
— Я любил вас! — выдохнул он, и это звучало как последняя, жалкая попытка оправдания.
— Ты любил идею, — холодно парировал Рейх. — А идеи — вещь бесплотная. Они не пахнут страхом. Не оставляют на земле таких следов. За реальность, которую ты уничтожил, придется заплатить реальностью же.
И здесь Рейх применил не технологии, а древнюю, первобытную силу своего рода, ту самую, что досталась ему от предков, чьи портреты висели в кабинете. Он обхватил голову Эриха руками, пригвоздил его взгляд своим, в котором пылал не огонь, а бездонный, звездный холод ночи.
— Ты хотел занять его место в моей жизни? Займи. Займи место в моем наказании.
Он обрушил на сознание омеги не волну ментальной атаки, а абсолютную тишину пустоты. Тишину, лишенную образов, воспоминаний, чувств. Тишину, в которой оставался лишь один заякоренный кошмар: холод этой осенней земли, запах прелых листьев, крови и непреодолимый, давящий ужас перед черной фигурой с крыльями. Это было запечатывание. Запечатывание души в одной-единственной, бесконечно повторяющейся секунде ужаса.
Дыхание Эриха фон Бюлова стало ровным, но пустым. Его глаза открылись, но в них не было ни мысли, ни личности, ни даже отчаяния. Только отражение луны и бездонный, животный страх. Он сидел, обхватив колени, беззвучно раскачиваясь, уставившись в ту точку, где умер его друг.
Рейх смотрел на него несколько минут, затем резко развернулся.
— Живи здесь со своим триумфом, — бросил он через плечо, и слова повисли в холодном воздухе. — Лес примет тебя. Он все примет.
Он сел в грузовик и уехал, оставив пустую оболочку барона Эриха фон Бюлова наедине с призраками и холодной осенней луной. Род фон Бюловов завтра будет искать своего отпрыска. Они найдут, возможно, даже живого. Но сына — уже никогда.
Когда Рейх вернулся в свой двухэтажный особняк на Вильгельмштрассе, было глухо за полночь. Он снял пальто, почувствовав странную, леденящую усталость не в мышцах, а в душе. Войдя в детскую, он зажег не яркую электрическую люстру, а настольную лампу с зеленым абажуром, мягкий свет которой не потревожил бы дракончиков.
Он подошел к кроватке. В теплом свете скорлупа яиц отливала перламутром. Он прикоснулся к ним пальцами, уже не когтистыми, а просто уставшими.
— Кончено, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло от напряжения прошедшего дня. — Его больше нет. Осталась лишь тень, которую скоро унесет ветер. Теперь... теперь только вы.

Он сел в свое кресло у окна. На улице было тихо, лишь изредка доносился отдаленный гудок паровоза или скрип колес конного экипажа. Его хвост медленно обвил ножку кресла, шипы наконец прижались к чешуе. Крылья, огромные и темные, мягко опустились на персидский ковер, как два изможденных черных паруса после долгого шторма.
Месть свершилась. Не с грохотом артиллерии, а с тихим урчанием двигателя «Хорьха», шелестом листьев под колесами грузовика и беззвучным криком разума, навсегда запертого в кошмаре. Она была проведена с прусской методичностью, берлинской точностью и древней, драконьей беспощадностью. Рейх закрыл глаза. Впервые за долгие часы в доме воцарилась не гнетущая тишина ожидания, а тяжелая, но окончательная тишина свершившегося правосудия.

***

Он не ложился спать. Сидя в кресле у окна, Рейх смотрел на кроватку, где два яйца покоились в лунном свете, пробивавшемся сквозь тюль. В его руке был не бокал, а тяжелый граненый стакан с чистым, обжигающим шнапсом. Он пил его не для того, чтобы забыться — забытье было предательством по отношению к памяти и к будущему, что лежало в скорлупе. Он пил, чтобы ощутить жгучую ясность, чтобы острая струя алкоголя прожгла внутренний холод, оставшийся после сегодняшнего... исполнения долга. Часы на камине пробили без четверти восемь. От физического и нервного истощения его веки налились свинцом. Он задремал, погрузившись в тяжелый, беспокойный полусон.
В 19:45 из царства Морфея его вывел резкий, настойчивый звонок телефона. Дисковой телефон на столе в углу комнаты трещал, будто требуя немедленного внимания. Рейх вздрогнул, прорвав сонную пелену одним резким движением. Он поднялся и направился к источнику звука.
Подняв тяжелую черную трубку к уху, он произнес сухое, официальное:
— Рейх слушает.
Голос в ответ заставил его тут же взбодриться. Крылья за его спиной рефлекторно расправились на мгновение, прежде чем он взял себя в руки и прижал их обратно.
— Здравствуй, Рейх, — произнес мужской голос на том конце провода. Он звучал монотонно, но с едва уловимым теплом и особым, знакомым до боли акцентом, который делал упор на имени. Это был голос, который он не слышал годами.
Узнав голос, у него в голове пронеслись воспоминания. Не о войнах или политике, а о далеком лете, пахнущем хвоей, озерной водой и пионерской духотой. О лагере «Молодая Гвардия», где свела судьба отпрысков самых разных стран — не только драконьих родов, но и волчьих, и кошачьих, и многих других. Там, среди сосен и сиреневых кустов, зародилась странная, невероятная связь между двумя мальчишками: угрюмым, замкнутым альфой–драконом с тёмными крыльями и новым вожатым–комсомольцем, беловолосым и красноглазым, с волчьими ушами и хвостом, который казался эталоном дисциплины, но носил в себе какую–то скрытую, глубокую боль. Они не делили палатку — их разделяли правила и звания. Но они нашли друг друга на ржавой пожарной вышке, в тишине над озером, где один обрабатывал другому раны и говорил о свете, пробивающемся сквозь ржавчину. Этого парня звали…
Шипы вдоль позвоночника Рейха, только начавшие расслабляться, снова напряглись. Хвост замер в ожидании.
Голос на другом конце провода, не дожидаясь ответа, произнес просто, без титулов и церемоний, но с той же неумолимой твёрдостью, что и тогда, на краю леса:
— Это Союз.

——————
4655 слов