- 1 -
Всем, кто не осмеливается принять свой внутренний свет или тьму, кто не готов поверить в собственную силу и увидеть то, что увидеть придется...
Мне больше не страшно – я просто жду. Смотрю на входящих исподлобья, щурю глаза, стараясь не моргать, безрезультатно пытаюсь показать свою внутреннюю силу, от которой в заточении не осталось и следа.
Они – все, как один – отворяют массивную дверь, крутят на пальце ключи на кованном кольце, дразня меня, ухмыляются поначалу и злятся после, видя, что я не падаю духом, напротив, только больше преисполняюсь в своей гармонии. Напускной, конечно.
Идут четвертые сутки, а я силюсь, чтобы не завопить от голода, который дерет желудок. Раз в день передо мной ставят лишь миску с похлебкой, пахнущей гнилью и бросают в руки, которые уже не поднимаются, краюшку черствого хлеба. Думается, что остальных пленников не кормят и вовсе, потому довольствуюсь тем, что есть, а меня, вдобавок, под конец третьего дня без предупреждения и намека на сочувствие заковывают в серебро, которое жжет кожу сильнее, чем расплавленная сталь.
Я жмурюсь, стараюсь не выть от боли в располосованной коже спины, на которую опускались их кнуты, в запястьях, которые украшают широкие браслеты, для меня губительные. Держу голову опущенной, а как слышатся шаги, вскидываю ее и сильнее стискиваю зубы. И снова надменная усмешка очередного смотрителя, и снова бренчание ключей в его руках – мучительная мелодия, – и снова полный ненависти взор, когда приходит понимание, что я не сломаюсь и взгляд не отведу.
У каждого из них на поясе связка сухих веток полыни, они на них кивают и двигают бровями. Им, видимо, болтать со мной запрещено, поэтому многозначительное причмокивание – единственное оружие в их арсенале. Они слепо думают, что нарисованный песком и окропленный кровью полумесяц перед входом в мою камеру остановит те злые силы, которыми полнится мое тело. Они уверены, что серебристая связка мертвых растений, воткнутая им в ремень, остановит меня, ослушника. Я полыни не боюсь – она для меня не яд или отрава, не оберег от сглаза и порчи для человека горсть ее носящего за пазухой, она память о предках, которые ровным строем стоят за моей спиной и сейчас, выжидая.
Корона думает, я не вырвусь, способа не найду. Они ошибаются.
Окно под самой крышей позволяет считать часы благодаря теням, которые отбрасывает на холодный каменный пол. Считаю даже минуты, чтобы не сойти с ума от мерного стука капель воды рядом с собой, в том темном углу, в который силюсь не смотреть – вижу там очертания прошлого пленника, которому отрубили кисти и оставили истекать кровью.
Мертвец скалится, не сочувствует, жаждет, чтобы его боль с ним разделил хоть кто-то и, по его мнению, этим кем-то обязательно должен быть я.
– Некромант! – восклицает новый посетитель. Он статнее предыдущих и почти в два раза их тощее, вероятно, из-за отсутствия стального нагрудника и кольчужных наплечников. Прямая осанка, вздернутый подбородок, украшенный дорогими нитями замшевый сюртук. При нем нет оружия помимо изогнутого причудливого клинка – он больше украшение на поясе, чем способ себя защитить, и я замечаю это сразу.
Вскидываю бровь в знак приветствия. Скупо, но пусть думает, что его презираю. Лучше так, чем знать, что сил во мне осталось только на этот жест.
– Король желает видеть, – так же немногословно объясняет свое появление... кто? Верховный Распорядитель? Один из десятка Магистров, приближенный к престолу?
Я давлю из себя усмешку. Он явно пришел не предупредить, хочет, чтобы я добрался до Его Превосходительства на своих двоих.
– Что короне потребовалось от некроманта?
Свой голос не узнаю – он хриплый, совсем осипший, очень слабый и ниже стал на несколько тонов. Раньше таким басом я говорить не умел.
Парень в углу – тот, что с отрубленными руками – начинает истерически гоготать. Только бы не повторить его участь...
– Сначала ванная, – игнорирует мой вопрос незнакомец. – Тебя отведут.
Бросаю взгляд в маленькое оконце под потолком, которое помогало считать дни, прощаюсь с ним и самим собой.
Я бежал от церберов короны долго и так же долго доказывал, что ничего плохо не сделал, законы не нарушал, но они никогда не слушают – достают плети, закатывают рукава и бьют, что есть сил, пока пойманный ими – гончими – кролик не закатит глаза и не испустит предпоследний вздох. Они знают, когда остановиться, когда нанести последний удар, чтобы не позволить умереть, не дать покоя бренному телу и расколотому духу.
Они хуже нас всех, оставшихся в живых. Предатели.
Я не замечаю, как прокусываю губу, когда двое стражников в шлемах в виде птичьих голов – голов сокола – отворяют дверь клетки, осторожно приближаются и больше из-за страха, чем из-за злости резко хватают меня под руки. Сталь их брони касается моей кожи, серебряные браслеты сильнее впиваются в запястья, и я вскрикиваю – так же хрипло, так же басисто.
– Осторожней! – командует незнакомец, оставшийся у двери, морщит нос и сводит брови к переносице.
Я удивлен, но пытаюсь этого не показать, только с притворной опаской кошусь на ветки полыни, заткнутые за пояс тех, кто держат меня под руки и помогают медленно переставлять затекшие ноги, двигаясь к выходу.
От взгляда слишком уж заботливого вельможи и это не укрывается. Он подходит ближе, срывает сухую, уже почти белую траву с ремней моих помощников, швыряет их в угол и носком ботинка стирает нарисованный песком, смешанным с кровью, полумесяц у выхода.
– Больше ловушек нет, – говорит он слишком мягко, а я еле сдерживаю хохот. Как просто этих кретинов обмануть.
Я не раскрываю все карты – пусть думают, что эти якобы колдовские штучки помогут меня остановить и запрут в клетке без прутьев. Так будет проще сбежать.
Меня протаскивают мимо неизвестного спасителя, а я решаю поразвлечься и в очередной раз его проверить. Резко бросаюсь вперед и вцепляюсь грязными дрожащими пальцами в лацканы его дорогого сюртука, который под светом факела теперь видится изумрудным. Мужчина дергается, пытается от меня отпрыгнуть, но все равно вперед выставляет руку, веля стражникам замереть, не вмешиваться. Его лицо оказывается слишком близко, так, что могу рассмотреть янтарные глаза и забранные в маленький пучок на затылке кудрявые волосы, которые в первую минуту казались куда темнее.
Он не шевелится, не шевелюсь и я, только в усмешке скалю зубы, с прокушенной губы слизывая сладкие капли крови.
Отвожу правую руку медленно, разворачиваю ее ладонью к незнакомцу, обнажая черную метку – знаю заранее, что он шарахнется от нее прочь, как все остальные, зажмурится или велит страже убрать меня с его глаз, но он меня удивляет.
Он разглядывает ее. Разглядывает пристально, с заинтересованным прищуром и без капли страха.
– Кожа мертвая? – спрашивает, поднимая на меня взор.
– Хочешь, попробую оживить? – издевательски выгибаю брови и сжимаю ладонь, пряча неровный темный круг в ее центре.
Он выжидает с минуту, кивает своим псам и те подхватывают меня вновь, на этот раз крепче вцепляются в плечи и тащат по узкой лестнице куда-то наверх, где, вероятно, света больше и по коридорам снуют слуги.
Не думал, что в королевском замке окажусь вот так, помыслить не мог, что с располосованной спиной буду плестись вслед за двумя покрытыми металлом церберами и делать вид, что боюсь сухой полыни.
Таких, как я, просто так в замок не тащат. Таким, как я, не устраивают встречу с королем. И уж точно не приводят перед этим в порядок.
Я не умру сегодня. И меня это пугает.