Это не Я

19 Февраля

Время летит, как спущенный воздушный шар — хаотично, не по траектории и с шипением. Первый урок, второй, третий... Я вроде здесь, но как будто склеена из двух Эв: одна пишет даты в тетрадку, другая считает минуты до конца наивности.

В голове не Римская империя, а «Эва, которая сегодня, возможно, лишится девственности».

Листаю расписание, будто там где-то должно быть приписано:

«19:00 — секс. Не забудь дыхательную гимнастику и чистые носки.»

Звонок. Все вываливаются в коридор, а я стою, зависшая между «ещё можно всё отменить» и «ну... может, не так уж страшно».

И тут появляется он. Ян. Такой неотразимый, что мне аж дурно. Прибарахлился, чтобы лишить меня девственности? Хитро.

Он стоит в дверях, в сером пальто, ключи от машины болтаются на пальце. Один. Без водителя. Как будто на свидание с судьбой решил приехать лично.

— Готова? — спрашивает. Спокойно, даже слишком. Как будто мы не на катастрофу едем, а по мороженое.

Я киваю. Нервно. Будто он спросил: «Готова прыгать с крыши?»

Машина сверкает, как предчувствие. Он открывает передо мной дверь и смотрит с лёгкой ухмылкой:

— Поехали.

Я сажусь. Вытираю влажные ладошки об коленки. Пристёгиваюсь. Глубокий вдох. Всё за окном плывёт, как последние остатки рассудка. Ян ведёт. Музыка играет. Сердце барабанит.

Куда мы едем, я не спрашиваю. Наверное — в страну потерянных девственниц.

У отеля на ресепшене девушка в мини. Я нервно усмехаюсь. Видимо, у них тут корпоратив: «Прощание с первой наивностью». Интересно, она нравится Яну? Может, и мне нужно носить мини? А вдруг она принесёт кофе, а я буду голой? Или Ян будет голый? Или МЫ будем голыми? Так. Стоп.

Лифт слишком быстро едет. Ян рядом. Его рука касается моей — дрожу. Он сжимает пальцы крепче.

Коридор как в кино — дорогой, длинный, с ковром, приглушённый свет. Номер 913. Красиво, символично, почти как эпитафия.

Ян поворачивается ко мне.

— Закрой глаза.

— Что?

— Просто доверься.

Он достаёт из кармана что-то мягкое. Повязка. Повязывает.

— Это не игра. Просто... хочу, чтобы ты почувствовала. Не анализировала.

Он берёт меня за руку. Голос у него мягкий, почти успокаивающий.

— Всё хорошо. Я с тобой.

И вот — я, слепая, нервная, в ботинках и с головой, полной тревожных инструкций из интернета, — делаю шаг вперёд.

В жизнь. В неизвестность. Или просто в номер 913.

Когда лента соскальзывает с глаз, я моргаю — пару раз, быстро. Мои зрачки пытаются адаптироваться к полумраку, а мозг — к происходящему. И когда наконец сфокусировалась — рот сам собой чуть приоткрылся.

Номер... не просто романтичный. Он возмутительно красивый. Не «воткнули свечки, рассыпали розы и включили плейлист из TikTok». А по-взрослому. С дизайнерским извращением.

Свет мягкий, будто изнутри светится воздух. Простыни на кровати выглядят дороже, чем мой гардероб. Цветы — свежие, явно не из «всё по 5 копеек», и поставлены так, будто флорист заканчивал Гарвард. Где-то журчит мини-фонтан. Я даже не сразу понимаю, что это не музыка — это, мать его, настоящий водопад в стеклянной нише.

— Ян... — поворачиваюсь, как будто он должен объяснить, кто мы тут вообще.

Он стоит сзади, руки в карманах, взгляд — спокойный.

— Хотел, чтобы это было красиво, — говорит просто.

Красиво? Это что-то между «поздравляем, вы выиграли лотерею» и «добро пожаловать в свадебный номер арабского шейха».

А я — в белых носках и с заниженной самооценкой. И у меня нервный тик.

Я стою посреди номера, как будто забыла, как дышать. Руки висят по швам, ноги ватные. В голове только одно:

«О боже. Это серьёзно. Это сейчас. Это всё по-настоящему!»

Ян замечает, как я застыла — с чуть разинутым ртом, прикушенной губой и глазами, как у косули на автостраде. Он не смеётся. Не подкалывает. Просто мягко приближается — медленно, как будто подходит к дикому зверьку.

— Эй, — шепчет, кладёт руки мне на плечи. — Не сбегай, ладно?

Я хмыкаю в ответ, но звук выходит жалкий.

— У тебя такое лицо, как будто тебя привезли на ритуальное жертвоприношение.

— Ага, — киваю. — Только без ритуала. Просто приношение.

Он усмехается — тихо, нежно. И вдруг обнимает. Без намёков. Просто тёплые, обволакивающие, мурчащие объятия.

Я стою посреди этого безупречного номера, как потерянная туристка в Версале. Всё слишком красиво. Слишком дорого. Слишком не про меня.

И внутри всё сжимается: вдруг я всё испорчу? Вдруг он передумает? Вдруг я окажусь недостаточно... ну, вообще всего?

Он отпускает меня, отходит, наливает шампанское в два бокала. Один протягивает мне.

— Давай за то, что мы вместе. Или хотя бы пытаемся быть вместе, — подмигивает.

Я беру бокал, пальцы дрожат. Он делает вид, что не замечает. Просто чокаемся.

— И за то, — добавляет он, легко касаясь моего плеча, — что всё будет так, как хочешь ты. Не иначе.

И почему-то после этого дыхание выравнивается.

Он отпивает глоток шампанского, присаживается на край кровати и хлопает по месту рядом.

— Идём. Просто посидим. Без паники, без планов.

Я сажусь, всё ещё напряжённая, как скрипка на морозе. Он берёт мою руку, переплетает пальцы.

— Эва, ты мне нравишься. Не девственностью. Не платьем. А вот этой — живой, настоящей.

Он говорит это тихо, спокойно. Без давки. Как будто не торопит, а успокаивает.

— Сегодня не экзамен. Никто не поставит тебе оценку. Даже я. Особенно я.

Он улыбается — мягко.

— И если ты скажешь "нет" — мы просто закажем десерт в номер и будем смотреть что-нибудь дурацкое.

Я киваю. Внутри всё ещё штормит, уже не так. Я больше не одна среди своей паники.

Я с ним.

Я тянусь к нему сама — робко, как будто впервые. Кладу ладонь ему на грудь, чувствую, как под ней бьётся сердце. Он чуть вздрагивает, но не двигается. Только смотрит, внимательно, нежно.

— Я не хочу шампанское. Хочу, чтобы ты обнял.

Он обнимает. Не спешно, не с намерением — просто как кот, который пришёл греться. Его руки тёплые, пахнет уютом, не парфюмом.

— Так лучше? — шепчет он в мои волосы.

— Почти, — бурчу я в его шею. — Ещё минут сто.

Он смеётся тихо, бережно целует в висок.

— У нас есть всё время мира.

Ян не торопится. Просто гладит меня по спине — не как парень, а как человек, который хочет, чтобы я не боялась.

— Я помню, как ты сказала, что хочешь быть со мной по-настоящему, — шепчет. — Чтобы спокойно, с заботой. Не как в кино.

— Я вообще многое говорю, — бурчу. — Особенно, когда нервничаю.

Он улыбается, чуть отстраняется, чтобы взглянуть в глаза:

— Ты сейчас тоже нервничаешь?

— Ну... скажем так, мой мозг уже начал писать завещание.

— Отлично, — он гладит меня по голове. — Значит, мы всё делаем правильно. Потому что если бы ты не волновалась — я бы испугался.

— Почему?

— Потому что ты была бы не ты.

Он чокается со мной, не отводя взгляда. На секунду становится взрослым — но сразу снова превращается в моего просто Яна.

— Хочешь просто полежать? Музыку включу. Никуда не торопимся.

Я киваю. Мы ложимся. И вот она — пауза. Но не неловкая. А та, в которой наконец перестаёт дрожать внутри.

Музыка — что-то джазовое, старое, как будто специально подобранное для таких вот случаев, когда никто не знает, как правильно себя вести.

Я лежу, голова на его плече. Ян всё так же не торопится. Просто гладит меня по руке, иногда подливает шампанского, смеётся над моими глупыми комментариями, будто и не понимает, что я на грани паники.

— Ты знаешь, — говорю я вдруг, уткнувшись ему в грудь, — если я прямо сейчас сбегу, ты сильно расстроишься?

— Только если ты захлопнешь за собой дверь, — шепчет он. — Потому что тогда я не смогу выбежать за тобой босиком.

— Ага, в халате, по коридору, мимо администраторов?

— Да, — улыбается. — С криком: «Эва, вернись, у меня же тут клубника!»

Я смеюсь. Это спасает. Он ловит мой взгляд, медленно приближается, целует в висок. Потом — чуть ниже, в щёку, и в губы...

Шампанское растекается по венам, медленно и лениво, как тёплый сироп. Или это Ян? Его прикосновения? Его голос? Его спокойствие, в котором так легко тонуть?

Я целую его — мягко, как пробую воздух перед бурей. Он отвечает сразу, сдержанно, будто боится расплескать момент. Его руки скользят по моему телу уверенно, будто он давно знает, куда именно нужно дотронуться. Не давит. Не торопит. Просто ведёт — как в танце, в котором я давно хочу потеряться.

Я поддаюсь. Пальцы медленно скользят по его рубашке, отыскивая пуговицы. Расстёгиваю одну за другой, чувствуя, как в груди всё сжимается. Простыни подо мной — гладкие, прохладные, почти маслянистые. Хочется в них утонуть. Раствориться.

Он раздевает меня тоже — аккуратно, как будто хочет поцеловать каждый миллиметр кожи, но ткань мешает. Пальцы скользят по талии, поднимаются к груди. Форма — прочь. Лифчик — снимает неспешно, почти торжественно. Его взгляд — голодный, но не хищный. Как у того, кто наконец получил доступ к запретному храму и не хочет осквернять святыню.

Он нависает надо мной, и на секунду всё замирает. Его взгляд задерживается на моей обнажённой груди — тёплый, тяжёлый, изучающий. И я не прячусь. Наоборот — расправляю плечи, позволяю ему смотреть. Я хочу, чтобы он наслаждался. Мной.

Ян медленно наклоняется и сначала касается груди поцелуем — лёгким, будто благодарит. Там, где его губы прикасаются, всё горит. Затем он приоткрывает рот и берёт в рот сосок — бережно, почти священно. Он посасывает, проводит языком, и я вздрагиваю. От этого, казалось бы, простого движения тело откликается целиком. Спина выгибается сама по себе, руки сжимаются в простынях.

Он смотрит на меня снизу вверх, уголок губ приподнимается — ухмылка довольного охотника, который попал точно в цель. Он знает, что делает. И делает это с нарастающей уверенностью.

Наша близость становится быстрее. Глубже. Словно всё это — мелодия, и мы вместе поднимаем громкость.

Монстр внутри меня давно проснулся. Он вырубил всё «стыдно» и «я не могу». Осталась только жажда. И Ян.

Я чувствую, как его руки мягко, но уверенно разводят мои бёдра. Он устраивается между ними, и я будто растворяюсь под его тяжёлым, голодным взглядом. Он смотрит так, что я чувствую себя самой испорченной на свете. Грешной. И мне это чертовски нравится.

Его пальцы касаются ткани моих трусиков — едва-едва. Как будто случайно. Но каждое движение бьёт током. Он проводит по какому-то нерву, точке, чему-то, что давно кричит внутри, — и из меня вырывается стон, громкий, хриплый, будто он достал звук прямо из глубины моего тела.

Ян усмехается, не отводя взгляда. Он изучает каждую мою реакцию. Словно наслаждается тем, что это он доводит меня до такого.

Я такая мокрая, что ни одна ткань не смогла бы это скрыть. Влажность стекает с меня нетерпением.

Он медленно стягивает с меня трусики, будто разрывает последние сантиметры самообладания. Его пальцы находят меня — осторожно, но точно. Входят в меня, неглубоко, дразняще. Недостаточно, чтобы забрать самое ценное. Но достаточно, чтобы я дёрнулась, выгнулась и выдохнула почти с мольбой:

— Ещё... пожалуйста...

Ян замирает на секунду, будто смакует это «пожалуйста». Его пальцы двигаются чуть глубже, чуть увереннее — и каждая секунда кажется невыносимо сладким наказанием.

Я хватаюсь за простыни, потому что уже не чувствую, где заканчивается тело и начинается желание.

Я больше не могу. Не могу ждать, не могу терпеть. Желание разрывает изнутри.

Я расстёгиваю его ремень, стягиваю брюки и бельё — освобождаю его член. И когда он оказывается у меня перед глазами, я на секунду замираю. Такой... большой. Словно созданный из пульса и жара. От одного вида по коже пробегает дрожь.

Меня пугает размер, и неуверенность проступает на лице. Ян чувствует это сразу. Он вынимает руки из меня, отступает. Я невольно стону — от досады, от голода, от этого невыносимого «ещё».

Но он не торопится. Гладит меня по внутренней стороне бедра — медленно, дразняще, будто разогревает сердце и между ног одновременно. Потом мягко берёт мою руку и опускает её на свой член.

Он такой горячий, упругий, словно сам дышит. Как только я касаюсь его — Ян стонет. Тихо, срываясь:

— Пожалуйста...

Ян теряет контроль всего на миг, но этого хватает. Молнией проносится: я готова. На всё. Ради этого звука. Ради него.

Я обхватываю его рукой, медленно веду снизу вверх, наращивая темп. Будто массирую его, чувствуя, как он напрягается в моей ладони. Ян стонет — низко, с надрывом, и в этот момент он кажется мне таким беззащитным, будто вся его сила теперь — у меня в руках.

Он смотрит на меня. В глазах — вопрос. Я киваю. Едва заметно, но уверенно.

Он ловко надевает презерватив, и в следующую секунду входит в меня.

И это... больно.

Тело будто взрывается изнутри. Я резко выгибаюсь, вцепляюсь в простынь. Ян придерживает меня, шепчет что-то успокаивающее, но я не слышу — только чувствую, как всё сжимается.

Клянусь, если люди говорят, что это приятно — они либо врут, либо мазохисты. Потому что сейчас я не понимаю, за что все так восхищаются этим.

Но Ян приостанавливается, меняет угол. Двигается медленно, плавно, будто чувствует всё за нас обоих. И с каждой новой волной боль уходит. Сначала просто стихает. Потом растворяется. И её место занимает что-то другое.

Тёплое. Высокое. Сладостное.

И я вдруг начинаю дышать в такт с ним, чувствовать его в каждой клеточке. Будто мы стали одним телом.

Я цепляюсь за него, будто тону. Ян двигается медленно, глубоко, и с каждым толчком моё тело дрожит, будто он дотрагивается до чего-то очень скрытого, сокровенного.

Мои бёдра сами подаются навстречу. Я уже не думаю. Только чувствую. Его дыхание у виска — горячее, прерывистое. Его ладони, скользящие по моей талии. Его губы, обжигающие шею. И всё это сводит с ума.

— Эва... — выдыхает он, — ты такая...

Но не заканчивает. Слов больше не нужно.

И вдруг — будто вспышка. Как будто электричество пронзает всё тело. Я вдыхаю резко, широко открыв глаза, а потом — просто теряю себя. Всё внутри сжимается, потом отпускает, потом снова. Моё тело будто разлетается на осколки удовольствия. Это не как в фильмах. Это лучше. Реальнее.

Ян крепко прижимает меня к себе, зарывается в шею, и я слышу его тихий стон — сдавленный, искренний. Мы срываемся вместе. Одновременно.

А потом — тишина.

Никаких слов. Только биение двух сердец в унисон. Только наша постель, наши пальцы, сплетённые в слабом, но цепком захвате.

И я впервые за долгое время чувствую: я — здесь. Я — с ним. Я — настоящая.

Он как-то странно смотрит на меня, едва отдышавшись.

— Ты меня любишь?

Хочет что-то ещё сказать, это видно. Но останавливается. Его взгляд будто проходит сквозь меня — не тёплый, не влюблённый, а... стеклянный.

— Да, — шепчу я. — Я люблю тебя...

Он прикрывает глаза. Не с нежностью. Словно... от разочарования.

На его лице — не радость. Горечь. Как будто я призналась в преступлении, а не в любви.

И тут — щелчок двери.

Я вздрагиваю, натягивая простыню на грудь.

Входит Марат. За ним — Элина. И ещё двое. Хлопки. Смех. Целая делегация. Как на вечеринку. Только у меня внутри всё обрывается.

— Ну ничего себе, — усмехается Марат. — Потеря девственности и оргазм? Это что, какой-то премиум-бонус? «Я люблю тебя», — имитирует меня писклявым голосом и смеётся, — Браво!

Он достаёт ключи, щёлкает ими в воздухе и кидает Яну.

Тот ловко ловит. Молча.

— Надо же, — тянет Элина, будто смакуя каждое слово. — А птичка-то как легко сдалась... Мне пришлось хорошенько напоить её для начала.

Она смотрит на меня — с жалостью? Нет. С наслаждением. Как будто только этого и ждала: увидеть, как я разваливаюсь на куски.

В голове — тонкий, противный писк, как будто кто-то включил ультразвук прямо под череп. Свет режет глаза. Я жмурюсь, прячу лицо в подушку. Это шутка? Плохой розыгрыш?

Я ищу глазами Яна. В них — мольба, растерянность, надежда на объяснение. На спасение.

Но он... не спасает.

Он даже не смотрит на меня. Холодно отворачивается, хитро улыбается и вертит в руках ключи от «Макана». Щёлкает ими, как победитель на пьедестале.

— Приятно иметь с тобой дело, — мурлычет он, глядя на Марата.

Марат довольно ухмыляется.

Ян тянется к рубашке, накидывает её на плечи, застёгивает медленно, с ленцой, как будто только что он не...

Элина молчит. Стоит сбоку, закусив губу, не сводя с него взгляда.

В её глазах — то ли зависть, то ли... удовольствие. Она будто наблюдает редкую, прекрасно срежиссированную трагедию. Я — главная героиня. Только плакать почему-то хочется мне одной.

— Когда Марат рассказал про ваш спор, я даже не поверила, что ты способен уломать эту святошу, — протягивает Элина с ленцой, подавая ему пальто. — Но снимаю шляпу, Ян. Браво.

Ян берёт пальто, даже не бросив взгляда в мою сторону.

Мои губы дрожат. Я судорожно стискиваю край одеяла, как будто оно может меня спасти. Или спрятать. Или затянуть внутрь, в беззвучную темноту.

— Можно и нам немного с ней развлечься? — усмехается один из прихвостней Марата, потирая руки. Другой кивает, как будто обсуждают пиццу, а не живого человека.

Ян молчит. Долго. Слишком долго. И это молчание страшнее, чем любое «да».

И вот, наконец, короткое:

— Нет.

Сухо. Холодно. Без оттенка героизма. Просто — нет.

А я, что самое страшное... на миг правда подумала: «А может, и ладно? Хоть бы все разом. Всё равно уже.»

И в этот момент до меня наконец доходит. Не словами. Не логикой. А как-то глубоко-глубоко под рёбрами:

Я была задачей. Очком в чьей-то грязной игре. Игра закончилась. Я проиграла.

И внутри всё проваливается — образуя дыру. Гигантскую, бездонную, в которую летит всё: тело, разум, чувство собственного достоинства. Всё.

Не помню, как одеваюсь. Не помню, как оказываюсь на остановке. Весь мир — размазанная плёнка, всё тело — будто налитое свинцом. Холод скребёт изнутри, боль пульсирует где-то между грудью и горлом. Всё остальное — пусто.

— Плохой день? — спрашивает какой-то беззубый дед. Он пахнет мазью и простыми сигаретами. Стоит рядом, ждёт автобус.

Я молчу. Даже не поворачиваю голову.

Он протягивает мне сигарету, подкуривает — и уходит, запрыгнув в свой автобус, будто ничего не случилось.

Я остаюсь. Пропускаю свой номер. Один раз. Потом второй. Сигарета мерзкая, дешёвая, обжигает пальцы. Но я докуриваю её до фильтра, будто это — мой план на выживание.

Автобус. Квартира. Тишина, как будто дом умер.

Ключи звякают о тумбу — чужим, пустым звуком.

Я прохожу в ванную. Не раздеваюсь. Просто захожу в душ. Поворачиваю кран на максимум — в сторону холода. Вода сразу ледяная. Льётся по форме, по рукавам, по груди, по спине. Ткань темнеет, липнет к телу, будто прилипает к коже вместе с позором.

Я стою, кутаясь в холод, потому что он — единственное, что сейчас чувствую. Больше — ничего.

Не помню, когда пришли родители. Наверное, под утро. Я уже лежала в постели, в мокрой одежде, будто в собственной коже больше нет смысла.

Сдираю с себя всё — и начинаю рыдать. Не плакать. Не всхлипывать. А именно — рыдать. Навзрыд, захлёбываясь воздухом, будто из меня выдирают внутренности.

Соседи стучат по батарее. Один раз. Второй. Третий. Им, видимо, мешает моя истерика. А мне мешает всё.

Утром я не чувствую лица. Как будто оно осталось в подушке.

Мама суёт мне в руки горячую чашку — чай или кофе, я даже не смотрю. Ставит завтрак, целует в висок, что-то говорит. Её губы двигаются, как в немом кино. Голос доносится из-подо льда. Я не понимаю слов, только ощущаю, что она рядом. Что она волнуется.

Она проверяет температуру, трогает лоб, зовёт папу. Кричит что-то. Просит. Умоляет.

— Извини, мам, — выдавливаю я. — Мне в школу пора.

Иду собираться. Не потому что надо. А потому что если я сейчас остановлюсь — просто растаю на месте.

Я не прошу забрать документы из школы, потому что хочу уйти. Мне просто всё равно. Настолько всё равно, что аж странно тихо внутри.

В школе — глухо. Никого не подпускаю. Ни друзей, ни Илью, ни даже учителей. Просто хожу по расписанию, как сбойный механизм. На уроках смотрю в одну точку. На переменах сижу в пустом классе. Говорить — не хочется. Видеть — тем более.

А дома...

Я едва захожу, как скатываюсь по двери вниз, прямо на пол. Мама подбегает. Садится рядом. Обнимает. Гладит по голове, будто я снова маленькая. Шепчет: «Всё будет хорошо», «я с тобой», «не бойся»...

Но я ничего не чувствую. Ни рук, ни слов. Только пол под собой.

— Мам, — говорю наконец. Голос сухой, без капли боли. — Я — дешёвка. Отдалась ему.

Она вжимается крепче, но мне всё равно. Внутри — тишина. Глухая. Чёрная.

Мама вжимается в меня крепче, почти плачет. Повторяет, что я не виновата, что это не про «дешёвку», что он — подлец, что всё будет хорошо.

— Мам, — перебиваю. — Не надо. Не вытягивай меня. Мне так... проще.

Она замирает. В первый раз за всё это время — не знает, что сказать.

Я поднимаюсь с пола. Медленно, как будто внутри меня что-то сломано, и любые движения даются через усилие.

— Можно я просто полежу? Одна.

Она кивает. Встаёт. Её руки дрожат. Выходит из комнаты, чуть приоткрыв дверь.

Я ложусь на кровать и смотрю в потолок. Всё внутри — тишина. Ни слёз. Ни злости. Ни надежды.

Просто... пусто.

Семейный совет проходит без меня. Ну, почти. Я сижу на диване, завернувшись в плед, и слушаю их голоса как через подушку. Мама горячо говорит о моём состоянии, папа кивает, в его голосе тревога, которой я не слышала лет сто.

— Её нельзя сейчас туда возвращать, — говорит мама. — Она не выдержит.

Папа молчит. Потом тихо:

— Но если она всё бросит... она не простит себе.

Решение принимается как в сериале: торжественно и официально. Меня переводят на дистанционное. Лицей остаётся, диплом будет, но я теперь учусь из дома. Контрольные — только очно. Остальное — лекции, таблицы, тишина.

Я киваю. Всё устраивает. Я не зря, мать его, полгода жила как в аду, чтобы теперь уйти без бумаги. Но и возвращаться туда — в глаза, в коридоры, в запахи — я не могу.

И пусть думают, что спасают меня. А я просто наблюдаю. Как будто за стеклом. За Евой, которой почти не осталось.

1 Марта

Никаких эмоций. Просто пусто. Даже боль ушла — и то, наверное, устала. Я просыпаюсь, сижу за ноутом, смотрю на экран... и ничего. Чувства не возвращаются. Я — как стакан без воды. Прозрачная оболочка, звенящая, если постучать.

Илья пишет. Везде. Telegram, WhatsApp, голосовые, даже старую почту вспомнил. Тарабанит, как будто может докричаться.

А я — молчу.

Он хороший. Слишком хороший, чтобы быть частью этого дерьма. Я не дам ему провалиться туда, куда упала сама. Пусть думает, что я стерва, что забыла, что плюнула — мне всё равно. Главное — не втянуть его.

Игнорирую.

Он не должен стать ещё одной трещиной в моей голове.

Я смотрю на его сообщения, как на окно в другой мир. Мир, где всё ещё можно что-то исправить, где есть тепло, дружба, вера в меня.

Но я туда больше не подхожу. Даже близко.

Чувствую, что если отвечу — измажу его своей грязью.

Он не заслужил быть втянутым в это болото.

Не должен видеть, как я гнию изнутри, как каждый его добрый жест будет отскакивать от меня, как от пустого ящика.

Я почти пишу «спасибо» — и стираю.

Почти шепчу «прости» — и проглатываю.

Он не должен слышать это.

Я просто ставлю телефон экраном вниз.

И смотрю в потолок, пока не начнёт темнеть.

1 апреля

Илья, кажется, решил, что шутка затянулась. Подкарауливает у подъезда, пишет, звонит, даже однажды в окно махнул, как будто это романтическая комедия, а не тошнотворная драма с элементами саморазрушения.

Но всё безрезультатно. Я в своей крепости. Словно башня с привидением. Выхожу только за хлебом — и то в капюшоне, с опущенным взглядом, будто в городе объявлен розыск по моему лицу.

Он стоит у лавочки, делает вид, что просто так тут. Но я-то знаю. Он хочет поговорить. Хочет понять. Хочет меня спасти.

А я — не хочу.

Потому что уже слишком поздно.

Потому что я — не та, кого нужно спасать.

— Эва, ну наконец-то! — он подскакивает ко мне, будто вынырнул из-под земли. Улыбка до ушей, глаза — взволнованные.

— Илья, нет, — говорю сразу, холодно. — Я не хочу тебя видеть.

Он сбавляет шаг, как будто удар пришёлся прямо в грудь. Стоит теперь, неуверенно, с пакетом в руке — воняет свежей выпечкой, а мне тошно.

— Ты всё это время игнорировала... Я волнуюсь, ты понимаешь? Я просто хочу поговорить.

— Не надо, — тихо, но жёстко. — Ты не обязан. Не должен. Я не хочу тянуть тебя в это.

— Но я хочу быть рядом, — почти шепчет. — Я... Эва, я не знаю, что случилось, но ты можешь на меня положиться.

— Вот именно, — перебиваю. — Ты не знаешь. И не должен знать.

Он делает шаг ближе, я — назад.

— Не делай этого, Илья. Не делай из меня хрупкое существо. Всё уже разбито. ТЫ. МНЕ. НЕ. НУЖЕН.

Он застывает. Мы оба молчим, и только улица шумит, будто ничего не произошло.

Илья вздрагивает. Как будто я ударила его не словами, а кулаком. Он выпрямляется, но глаза... глаза предательски блестят.

— Понял, — глухо говорит он. — Всё понял.

Молча разворачивается, даже не бросает ничего в ответ. Только плечи будто сгорбились за один миг. И шаги — неровные, споткнувшиеся.

Я стою, как истукан. Внутри — больно и пусто, но я не двигаюсь.

Я должна была это сделать. Ради него. Ради того, чтобы его свет не потух во мне.

Ради того, чтобы хоть кто-то остался чистым.

А в воздухе ещё пахнет булочками. Блевотный, мерзкий запах тепла.

Я прячусь за углом, как побитая собака, зажимаю рот, чтобы не захлёбываться вслух. Весна щедро размазывает по улицам тепло, запах дрожжевого теста и сирени. Всё вокруг живёт, дышит, влюбляется. А я — плесень. Отбракованная, гнилая. Не девочка — катастрофа.

Он ушёл. Просто... ушёл. Даже не огрызнулся, не вспыхнул в ответ. Только посмотрел. Эти глаза...

Будто я не просто оттолкнула его, а вынула что-то важное изнутри.

Я будто чувствую, как за ним тянется светлая, честная нить — и обрывается с хрустом, когда он сворачивает за угол. Я остаюсь на месте. Ком в горле. Сердце сжимается, как испуганная улитка в панцире.

Никогда ещё боль не была такой тихой. Такой справедливой.

Я заслужила каждую каплю этой пустоты.

18 Апреля

Родители всучили список продуктов, и я, как под конвоем, покидаю свою добровольную тюрьму. На улице пахнет весной — липко, цветочно, приторно, как духи, которыми кто-то переборщил.

У подъезда стоит мерс. Чёрный, как плохое предчувствие. У дверей — куча бычков, вперемешку с опавшими лепестками сакуры или какого там дерева. Розовые и белые, как в открытке. Только вот по ним прошлись грязными подошвами и смешали с окурками. Следы — свежие, будто кто-то давил на горло весне.

Я знаю, чья это сигарета. Я чувствую его здесь, ещё до того, как вижу тень за рулём. Ян.

Он не выходит. Просто сидит. Курит. Ждёт?

Не знаю. И знать не хочу. Внутри ровно.

Я просто иду мимо. Блеск этой машины меня не привлекает.

Ян, едва заметив меня, нервно торопится ко мне. Выглядит потаскано. Но мне неожиданно тоже на это пофиг.

— Эва, котёнок, солнце... прости, я... нас нужно... я не могу без тебя!

— Отвали, — отрезаю я, поднимая холодный взгляд.

Он замирает. Словно я ударила, но не кулаком — словами, льдом. Ненастная улыбка сползает с его лица, как тающая краска.

— Я просто... — он делает шаг ближе, вытягивает руку. — Я всё испортил, я знаю, но...

— Но что? — перебиваю я, не повышая голоса. — Ты думал, что я буду ждать, пока ты наиграешься в свои споры с Маратом?

Он отводит глаза. В его руке всё ещё тлеет сигарета, и пепел осыпается на асфальт.

— Я... не хотел, чтобы всё так вышло. Ты мне нужна, я сделаю всё, что ты хочешь, — мольба в его голосе звучит инородно.

— Вышло? — горько усмехаюсь. — Ян, ты не за хлебом вышел. Ты решил меня уничтожить. У тебя всё получается на ура, и это тоже.

Я прохожу мимо, не оборачиваясь. Даже если бы он упал на колени — мне нечем отвечать. Я пустая. А он — просто красивый призрак моего прошлого, что курит на костях.

Его пальцы сжимают моё запястье — не сильно, но с настойчивостью, будто он может повернуть время назад одним прикосновением. Раньше от этого касания горело всё внутри. Сейчас — ничего. Пусто.

Я даже не дёргаюсь.

— Исчезни, — повторяю тихо, но жёстко. — Ты для меня мёртв.

Он замирает. Будто на секунду его отключили. Пальцы соскальзывают с моего запястья, как будто обожглись. В его глазах — не боль даже, а паника. Он впервые не знает, что сказать.

— Эва... — выдыхает он, срываясь. — Я... я всё испортил. Но ты... ты же знаешь, это не было...

Он запинается. И замолкает. Потому что понимает — уже не важно.

Я отворачиваюсь и просто ухожу, слыша, как он остаётся стоять позади, оглушённый и один, посреди весны, среди выцветших лепестков и выкуренных бычков.

Я еле дотаскиваю пакеты до дома, в груди — пусто, как в обесточенной комнате. На кассе я что-то пробормотала, машинально сунула карту. А теперь — снова у подъезда. Ян всё ещё тут. Сидит на лавке, опустив голову, как сломанный. Я прохожу мимо. Даже не сбавляя шаг. Он больше не вызывает ничего. Ни ярости. Ни жалости.

Дома я скидываю куртку прямо в коридоре, ставлю пакеты, захлопываю дверь ванной. Закрываюсь. Прислоняюсь к холодной плитке. Глубоко дышу — и всё равно не чувствую. Ничего.

Почему внутри так пусто?

Почему, чёрт возьми?

Я же хочу жить. Правда. Я хочу чувствовать! Смех. Злость. Боль. Что угодно.

Мой взгляд цепляется за полку. За лезвие для папиной бритвы. Оно лежит как всегда — безобидно, аккуратно. Я беру его.

Провожу на внутренней стороне бедра. Ещё. Ещё. Ещё. Там, где раньше были поцелуи, ладони, его пальцы. Там, где было тепло.

Щиплет. Немного. Кровь стекает по ноге, капает на кафель. Но даже это — не по-настоящему. Не больно. Не страшно. Просто... подтверждение того, что я всё ещё существую.

29 Апреля

Ян буквально поселился на моей лавке. Как бездомный, только с айфоном и кучей проклятий за спиной. Сидит с утра до вечера, курит как паровоз, жрёт хот-доги из соседнего двора, как будто это его личная Голгофа. Типа страдает.

С моего окна его видно идеально — вот только смотреть противно. Что он ждёт? Что я выйду в слезах и скажу: «Ян, вернись, без тебя жизнь не мила»?

Не дождётся. Мразь.

Иногда он исчезает ночью. Может, спит в багажнике своего Макана. Или в подземке. Мне всё равно.

Отец однажды увидел его из окна и сказал:

— Я сейчас пойду и набью этому ублюдку морду.

Слава богу, мама его остановила. Сказала:

— Не опускайся до его уровня. Пусть сам провалится в своей вине.

И пусть. Пусть сидит. Пусть гниёт. Мне теперь только так и можно — наблюдать, не чувствуя.

Я больше не та, кого можно купить вниманием.

Я не жду извинений, не ищу смысла.

Я просто существую. И даже лучше, что каждый его выдох — теперь не мой.

Без эмоций дышится ровнее.