Сердце зимы

3. Дайана уехала вместе с Ронни — она взяла за обыкновение подвозить его после наших киновечеров. Вдвоём с Одри мы провожали их, стоя на нижней ступеньке крыльца. В свете фар отъезжающей машины блестела волшебной пылью снежная крупа.

— Когда приедет твоя мама? — спросила я, зябко ёжась и кутаясь в толстовку. — Может, вернёмся в дом?

— Мама не приедет, — почему-то смущённо ответила Одри. Сгустилось молчание: она не объясняла, чего мы тогда торчим на улице, а я как-то зависла, пытаясь самостоятельно догадаться, кого или чего мы ожидаем. И, заметив моё замешательство, она всё-таки пояснила: — Дуглас зайдёт за мной. Ты не против?

— Почему я должна быть против?

— Ну... он ведь нагрубил тебе в прошлый раз. Когда мы случайно встретились на улице...

— Да не грубил он. — Я наморщила лоб. — Он некрасиво себя повёл по отношению к тебе, вот и всё. Не люблю, когда моих друзей обижают.

— А я твой друг?

Мой взгляд метнулся к Одри.

— Ты дурочка? — спросила я недовольно. — Разумеется, ты мне друг.

— Ну просто... — Она стушевалась, хотя спрятать счастливую улыбку не смогла. — Мы не так уж долго знакомы. Тут ребята всю жизнь дружат, и я думала, что уже никогда не найду в Эш-Гроуве друзей.

— Да какая разница, сколько мы знакомы. — Я отмахнулась. — Хоть две недели, хоть два года. Человек или твой, или нет.

— Вы — мои, — очень тихо ответила Одри, опустив глаза и нервно ковыряя ногти. — И ты, и Ронни, и Дайана.

— Дайана? — удивилась я. — Она же плохо с тобой обращалась.

— Да, плохо. Но на самом деле она очень хорошая. Просто замкнутая. Не так, как я, конечно — по-другому. Не знаю, как объяснить, но... в общем, она старается, я вижу. И очень ей за это благодарна. Она ведь не обязана меня принимать. Но всё равно пытается. Мы все четверо замкнуты, просто по-разному это проявляем. Наверное, — она улыбнулась, — потому и сошлись.

Меня охватило странное чувство — смесь недоумения и восхищения. Доброта Одри, её вера в лучшее в людях была разрушительной — в первую очередь, для неё самой. Однако не восхищаться этой готовностью простить и, несмотря ни на что, протянуть руку дружбы я не могла, потому что во мне самой этой доброты не было. Я бы не простила двух лет издевательств и унижений. И Дугласа бы не простила за ту боль, что он всё это время причинял Одри.

А ведь Астрей тоже причинял мне боль — он, или его книга, или они вместе как единое целое. Но я его простила. Простила Терпсихору, простила чёрный лес, простила вьюгу и луну-софит. И себя, кажется, тоже.

В янтарном свете уличных фонарей слякотный тротуар блестел, как стекло. Дуглас шёл, спрятав руки в карманах пальто и хлюпая подошвами ботинок по мокрому снегу. Заметив меня, он с неожиданной приязнью улыбнулся мне.

— Привет, Амара, — поздоровался он и обратился к Одри: — Ты готова?

— Да. — Она подлетела к Дугласу и неуклюже клюнула его в щёку. Он нарочито поморщился, но обнял её в ответ с такой робкой затаённой нежностью, что я почувствовала себя лишней. — Мы смотрели «Бэтмена»!

— И как? — спросил он.

— Мне понравилось. Пока, Амара! — обернувшись ко мне, Одри помахала.

Я махнула в ответ. Холод запустил руки мне под одежду и впился в кожу ледяными когтями, но я всё стояла и стояла, глядя вслед уходящим Одри и Дугласу. Они шли неторопливо, прогулочным шагом, и я слышала удаляющийся щебет Одри, которая продолжала рассказывать о просмотренном фильме. Она выглядела такой счастливой. Может, стоит пригласить на кино или сериал Дугласа и Мэйси? Мы с Дайаной будем сидеть в углу мрачными одиночками и злобно шипеть, а эти будут обжиматься и совершенно нас не замечать. Звучало кошмарно, но идея показалась мне отличной. Ведь если у Одри всё сложится с Дугласом, и мне, и Дайане, и Ронни придётся к этому привыкнуть, придётся впустить его в нашу компанию хотя бы косвенно. То же самое касалось Мэйси — на тот случай, если Ронни вынет голову из задницы и всё-таки сдвинет их отношения с мёртвой точки.

Никаких вечеринок мне уже не хотелось. Хотелось лишь сидеть в гостиной, есть вкусную еду и смотреть разные фильмы с дорогими мне людьми. Это делало меня по-настоящему счастливой.

В окне моей комнаты на втором этаже мелькнула тёмная фигура. Во мне взвилась паника, однако миг испуга сменился восторгом, и я, сорвавшись с места, взлетела по ступеням обратно в дом.

Он был там — стоял у окна, сложив перед собой руки и наблюдая за снегопадом. Было так непривычно видеть его в обыденной обстановке — словно актёр сошёл со сцены и заглянул в гримёрку, заваленную всякими простецкими вещами. Пиджак Астрея, который он мне оставил, висел на спинке стула сброшенным мимоходом реквизитом. Мерцала в зыбком, струящемся с улицы свете диадема Терпсихоры, которую я держала на полочке трюмо.

В голове гудел рой вопросов — например, зачем он пришёл, — но главным из них был вопрос об отце, который давно не давал мне покоя. Всмотревшись в отражение Астрея, я попыталась представить рядом с ним улыбчивого чернокожего ботаника в очках и с камерой в руках. Картинка то идеально сходилась, то расползалась и кривилась, как плохо подогнанные друг к другу кусочки пазла.

— Ты ведь был знаком с моим отцом? — спросила я. — «Сердце зимы» раньше принадлежало ему.

Он ответил, не оборачиваясь:

— Оно принадлежит тебе.

— Там его подпись. На форзаце. — Я схватила с прикроватного столика книгу и раскрыла. — Вот, смотри. И музыку, которую он использовал в своём самом известном фильме, придумал ты.

На книгу Астрей едва взглянул — искоса через плечо.

— Возможно.

— Он не помнит тебя. Почему?

— Ты тоже не будешь помнить.

Я покатала эту мысль, как острый камушек во рту, и повторила:

— Почему?

— А зачем? — лаконично ответил он. — Книга выполняет свою функцию, и после этого перестаёт быть нужна.

— И ты тоже?

— И я тоже.

Астрей говорил со мной отстранённо, будто бы обсуждая неинтересный список повседневных покупок. «Кстати, купи хлеб, и не забудь опять про молоко». Я положила книгу на подоконник, а потом, неожиданно для себя самой, обняла Астрея со спины, вновь ощущая себя бестолковым маленьким ребёнком, который изо всех сил пытается понять большой взрослый мир. С той лишь разницей, что ребёнком я уже не была, а мир Астрея представлял из себя многослойный спектакль, понять который не смог бы никто.

— Скоро моя тётя возвращается из командировки, — сказала я зачем-то. Я стояла, прижавшись щекой к его спине, и меня распирало от непонятного, незнакомого чувства. Оно бурлило внутри и требовало выхода, но я не знала, как это сделать. Даже само объятие буквально ломало меня. Непривычное, чуждое мне действие. — У неё живут рыбки, моллинезии — белые такие, похожие на снежинки. Так ты ведь знал его, да? Моего отца.

— Я не поспеваю за твоей непоследовательностью.

Поспевал он — это было понятно по тонкой насмешке в его голосе. Когда он говорил со мной так — иронично, уклончиво, будто потешаясь над моим непониманием очевидных для него вещей, — внутри меня всё переворачивалось. Я чувствовала, что он живой, а не просто какая-то выдумка, не фантазия, не насланный демонами морок, не бездушный призрак.

— Ты не ответил. Ты знал моего отца?

— Я много кого знал.

— Ну вот, опять. — Я уткнулась лбом ему между лопаток. — Ты похож на фэйри из английского фольклора. Они тоже никогда не отвечают на вопросы.

— Я же ответил. Просто не так, как тебе хочется.

Если бы он был обычным человеком, как Ронни или Дайана, я бы сказала «иди ты» или стукнула его в плечо. Но я боялась переступить какие-то незримые границы. Боялась сделать что-то непоправимое, из-за чего задумчивый пианист превратится в разъярённого духа. Это было в нём — нечто пугающее, дремлющее внутри и изредка отражающееся в глазах и улыбках. Словно он на секунду забывался, и сквозь мираж прорисовывалась истинная сущность жестокого демона. А он был жесток, как было жестоко и «Сердце зимы» от первой до последней строчки.

— Ты по-прежнему боишься меня, — сказал он, оборачиваясь и вынуждая меня разорвать кольцо рук.

— Конечно, — ответила я. — Но откуда ты знаешь? То есть, ты ведь не читаешь мои мысли или вроде того?

— Мне не нужно читать чьи-либо мысли, чтобы почувствовать страх. Эта книга, — его взгляд перетёк на «Сердце зимы», — написана им.

— Но кто её, всё-таки, написал, ты, конечно же, не скажешь?

Астрей улыбнулся — той самой жутковатой, колкой улыбкой, которая будто бы принадлежала кому-то другому, но через мгновение его губы дрогнули, и улыбка стала другой. Лучезарной, как солнечный свет ясным зимним утром.

— Нет.

— Сколько тебе лет? — попробовала я подступиться с другой стороны.

— Больше, чем тебе.

— Да уж понятно. — Я вздохнула. — Хотя у меня была теория, что это я тебя выдумала. Тогда по факту тебе было бы всего несколько месяцев от роду.

— Ты переоцениваешь силу фантазии. Никто меня не выдумывал.

Лежащая на подоконнике книга раскрылась на форзаце. Зашелестели страницы — она листала сама себя, а потом раскрылась на нахзаце, исписанном различными именами, ни одно из которых не было мне знакомо. Я искала их обладателей в интернете, но безуспешно. Слишком много тёзок и однофамильцев, я вовек не разберусь с такой горой информации.

— И все они о тебе забыли? — спросила я, глядя на неровные строчки, сливающиеся в сплошную стену текста.

— В этом весь смысл, — ответил Астрей, беря книгу в руки. — Когда наступает рассвет, ночные кошмары забываются.

— Мне не снятся кошмары. И сны вообще. Поэтому, — я выхватила у него книгу, — для меня всё это не сон, а реальность. А уж реальность я не забываю, с памятью у меня всё хорошо.

Я видела по его глазам, что он смеётся надо мной, но мне было плевать. В моей жизни наконец-то появилось что-то настоящее. И отпускать это я не собиралась.

Меня обуял пробирающий до костей мороз, когда Астрей наклонился ко мне. Я вновь обняла его, слишком крепко, слишком настойчиво, и все мысли брызнули из моей головы в разные стороны. Мне нравилось чувствовать тепло его тела, ощущать исходящий от одежды холод, ловить пальцами влагу растаявших снежинок.

— Кто ты? — спросила я.

— Демон? — с вопросительной интонацией ответил он, смыкая руки у меня за спиной и даря мне крепкое объятие

— А в следующий раз скажешь, что ты бог, фэйри, дух или джинн, да? — Я недовольно хмыкнула, пряча лицо у него на груди, в кружеве воротника. — Ты всё-таки читаешь мои мысли.

— Нет, — ответил он, — просто ты предсказуема.

Когда Астрей оставил меня и я легла спать, сквозь сон я постоянно ощущала его присутствие на грани восприятия: будто бы он сидит рядом и читает «Сердце зимы», и я была готова поклясться, что слышала в безмолвной ночи тихий шелест страниц.