Глава 2. Воплощённая боль. 4
4. Когда я уже стояла на кухне и наливала себе апельсиновый сок, телефон разразился трелью.
— Ты где? — спросила мама.
— Я же сказала, что поехала домой.
— Правда? — озадаченно отозвалась она. Как легко её порой дурачить. — Ладно, я, наверное, отвлеклась. Не забудь об уроках.
— Как раз ими занята.
Расправившись с английским, я поднялась на второй этаж и заглянула к отцу. Он лежал на застеленной кровати, расфокусированным взглядом уставившись в экран ноутбука, и на моё появление никак не отреагировал. Его ремиссия испарилась, и он снова превратился в безынициативный корнеплод.
Мне стало совестно за своё осуждение: я-то всю жизнь так живу — амёба, охватившая кровать своими ложноножками, — а всякую богомерзкую деятельность вроде школы и театрального кружка просто терплю, как неизбежное зло. Не мне его осуждать. Понятия не имею, что буду делать в колледже. Наверное, я могла бы поступить на геолога или кого-то подобного, и даже вполне успешно доучиться до конца, но маму удар хватит. Не может быть, чтобы в семье кинорежиссёра и балерины был какой-то там геолог. Их дочь обязана стать актрисой. Танцовщицей. Сценаристкой. Художницей. Дизайнером. Кем угодно, но непременно творческим человеком. Вот только во мне не было даже огонька этого самого творчества. Не всем дано. Не понимаю, почему это плохо — то, что я обычная. Я не рисую картин и не пишу стихи. И когда меня охватывают сильные эмоции, я не думаю о том, как преобразовать их в текст или музыку. Я вообще отключаюсь от действительности, словно моё тело — хрупкий сосуд из тончайшего льда, неспособный выдержать кипяток человеческих чувств.
У меня есть руки и ноги, но в голове пусто, и мне просто нечем творить.