Часть VI: Последний пролёт
Мир не рухнул — он развернулся.
То, что мы называли "концом", оказалось просто очередным изгибом. Спираль замкнулась, и привычная реальность свернулась в сегмент, как позвонок, как часть чего-то большего. Теперь она жила внутри — внутри лестницы, которая никогда не заканчивалась.
Дмитрий больше не чувствовал ни времени, ни гравитации. Он стоял — или полз — или спускался — вовнутрь себя, и каждый пролёт открывал перед ним чужие жизни.
Он был собранием тел. Узлом, через который протекали целые города. Его кожа вытягивалась в стены, его кости — в перекладины. Он был домом. Он был зданием. Он был частью Архитектуры.
В последний раз, когда он говорил с человеком — настоящим, не “разгибающимся” — это была девушка в углу станции метро.
Она спряталась под лестницей, свернувшись в позу младенца, обмотав позвоночник бинтами, будто желая забыть, что он вообще есть.
Когда Дмитрий подошёл, она зажала уши. Не потому, что боялась, а потому что позади шёл кто-то другой. Кто-то, кто гремел костью. Кто-то, кто шёл по ней.
— Ты ещё помнишь, — прошептала она. — Они забывают. Один за другим. А ты… ты помнишь своё имя?
Он не ответил. Потому что имя — это форма, а формы уже не было.
Города больше не были городами. Они расползались, формируя слепые многоуровневые организмы, где не существовало "улиц" или "зданий", а были только переходы.
Дома зарастали связками, как мышцами. Двери открывались внутрь людей. Вентиляционные шахты вели в полости тел. Лестницы стали главными сосудами.
Гражданские пытались сопротивляться — строили убежища, искали старые карты. Но с каждым днём архитектура смещалась. Координаты теряли смысл. Вход, который вчера был в подвале, сегодня — в твоей груди.
И главное — непрерывный хруст, шорох суставов. Небо сжималось в дугу.
В последний раз Дмитрий смотрел на себя в отражении воды.
Он увидел комнату.
Прямо за глазами — небольшое пространство, со стенами из глянцевой плоти. Полом служили сросшиеся позвонки. Из потолка свисали ребра, как люстры.
И в центре этой комнаты кто-то стоял спиной.
Он знал: это он. Настоящий. Исходный. Последний.
Он спустился глубже. На уровень, где кости становятся языком.
Там не говорили. Там дышали спинами. Соглашение означало щёлкнуть шестым позвонком, а отрицание — раздвинуть лопатки.
Там он нашёл ГоловоСтупа — существо, которое было лицом на ногах, и ногами на черепе. Оно не имело рта, но издавало звуки шагов по телу.
— Ты добрался.
— Ты прошёл все пролёты.
— Осталось последнее:
— Согнуться обратно.
Дмитрий не понимал.
— Я… Я ведь уже изгибался. Я прошёл. Почему обратно?
И тогда тени показали ему: лестница — это петля. Чтобы завершить, надо свернуться, как в самом начале. Вернуться в момент, когда он впервые услышал щелчок.
Но теперь он знал: щелчок был не снаружи. Он был вызовом.
Сигналом, что лестница нашла проход.
Он начал обратный путь.
Каждый пролёт вспоминал прошлое: мать, водящую рукой по его спине; первый сколиоз; пластмассовую шину в детстве.
Каждая ступень — это воспоминание, превращённое в кость.
Он дошёл до квартиры, где всё началось. Но дверь уже была не дверью — а его ртом. Он вошёл внутрь самого себя.
И прошёл через спинной тоннель, где его крик был эхом, где его дыхание — ветром в позвоночном лесу.
Где-то посреди этого — он услышал зов. Не внешний. Внутренний.
Это был голос того, кем он был до всего. Не имя. Не личность.
А основная форма.
— Ты согнулся в лестницу.
— Теперь стань ступенью для других.
— Передай форму.
По всей планете начали рождаться дети без осей.
У них не было позвоночников — вместо них: шарнирная конструкция, способная гнуться во всех направлениях. Их кости были не из кальция, а из чистого направления.
Они говорили на щелчках. Спали вертикально. Мечтали о спиралях.
Они были будущим архитектуры. Не людьми. Не зверьми.
А формами.
В последнюю ночь перед исчезновением света, небо в последний раз раскрылось. Из облаков выпал костный дождь. Он не был мёртвым — наоборот. В каждой капле был маленький изгиб, от которого трещала кожа.
Те, кто ещё помнил, бежали в подвалы. Но даже бетон трескался. Даже стены гнулись, следуя за новой логикой.
И когда наступило утро, оно было не светом.
Оно было сигналом к выпрямлению.
Дмитрий остался последним, кто мог вспомнить людей.
И поэтому лестница выбрала его для последнего пролёта.
Он должен был стать полным кругом. Концом, который снова станет началом.
Он принял. Он не боялся. Он встал — и согнулся так, как никто не мог. В форму, не существующую в трёх измерениях.
И в этот момент лестница замкнулась.
Теперь она не внутри мира.
Она и есть мир.
Ты живёшь в ней. Ты ходишь по её ступеням. Ты думаешь, что у тебя есть спина. Но если дотронешься — не найдёшь её.
Потому что она — уже часть пролёта.
Потому что ты — уже часть лестницы.