Дом без имени

Когда ночной ветер пробирается в рассохшиеся оконные рамы, в доме на окраине Лыкового посёлка просыпается странное эхо. Казалось бы, этот дом уже лет десять как пустует. Но всякий, кто проходил мимо на закате, ощущал, будто кто-то изнутри пристально наблюдает. Сначала ты слышишь скрип. Потом скрежет. И наконец – тихий, едва уловимый шёпот, словно старческое дыхание.

Иван Глушаков, бригадир ремонтной службы, всю жизнь верил только в то, что можно потрогать руками. Его напарники часто подшучивали над деревенскими страшилками – про висящие под потолком силуэты и леденящие душу похоронные песнопения. Но Глушаков отмахивался. Он вообще считал, что страх – удел слабых, а привидения – лишь фантазии людей, которым больше нечем заняться.

Той осенью ему впервые выпало взять под личный надзор заброшенный дом. По бумагам числилось, что строение должно было сноситься ещё в 2006 году. Снос отложили, потом забыли. Потом кто-то пустил слух, что на чердаке видели женскую фигуру, укутанную в саван. Сплетни множились, и дом обрастал всё новыми историями – якобы туда возвращается хозяйка, умершая с младенцем в руках, якобы ночью слышен плач ребёнка.

Всё это Глушаков считал бездоказательным вздором. Он взял с собой двух подручных, Петра и Валеру. Оба молодые, резкие на язык, но пока дорога не привела их к покосившейся ограде, шутили без умолку.

– Слышь, Ваня, – сказал Валера, переступая гнилые доски крыльца, – а может, ты нам потом премию выпишешь за отлов призраков?

– Ага, – поддержал Пётр, – сфоткаем для отчёта, как ты бабку-мертвеца из подвала вытаскиваешь.

Глушаков ничего не ответил. Он только внимательно посмотрел на ворота, приоткрытые так, будто кто-то их не так давно трогал. Петли ржавые, но створка качалась, словно её чуть подтолкнули изнутри.

– Ладно, кончайте балаган, – сказал он, – идём внутрь.

Они вошли. Первое, что бросилось в глаза – густая паутина. Её было так много, что при каждом шаге она липла к лицу и рукам, как старая вата. В углу валялась расколовшаяся детская игрушка – пластмассовый медвежонок без глаз. Половицы под сапогами прогибались и хрустели. Воздух был спертый и какой-то... слишком холодный, хотя снаружи стоял ещё тёплый сентябрь.

Валера мотнул головой:

– Вот же хренотень... – Он понизил голос. – Будто тут всё время кто-то жил.

Глушаков молча зажёг фонарь и медленно повёл луч по стенам. Их кое-где разрисовали какие-то надписи. Чёрные потёки, похожие на следы копоти или высохшей крови, складывались в странные слова.

Пётр потянулся пальцем к надписям:

– Это что, краска?

– Не трогай, – резко сказал Глушаков. – Дальше идём.

Чем глубже они продвигались по коридору, тем сильнее становилось ощущение, что кто-то крадётся следом. Где-то на уровне затылка холодком шевелилось предчувствие. Порой фонарь выхватывал тёмные проёмы дверей, и казалось, будто там мелькает движение – лёгкий, почти прозрачный силуэт. Но когда Глушаков поднимал свет повыше, там оказывалась только пустота.

Так они добрались до лестницы, ведущей на чердак. Доски ступеней прогнили, но их как будто недавно обметали – на одной ступени валялась засохшая мятая роза. Глушаков не сразу понял, что это цветок. Он выглядел настолько чужим в этом доме, что его присутствие пугало сильнее любых теней.

– Ты говорил, тут никто не живёт, – шёпотом сказал Валера, нервно разглядывая лепестки.

– И никто не живёт, – хмуро ответил Глушаков. – Может, бомж какой поселился.

Но сам он в это не верил.

Наверх они поднялись осторожно, каждый шаг отдавался стоном в пустых комнатах. Чердак встретил их запахом сырости и какой-то гниющей ткани. И вдруг Глушакову показалось, что он слышит дыхание. Хриплое, мерное, совсем близко. Он резко повернул фонарь.

В дальнем углу под потолком что-то висело. Это был длинный свёрток, затянутый серым мешковиной, подвешенный к ржавому крюку. Свёрток еле заметно покачивался.

– Что за… – начал Пётр, но не договорил.

Сначала все трое думали, что это старое одеяло или какая-нибудь рухлядь. Но когда луч фонаря скользнул по мешковине, под ней резко прорезался отчётливый силуэт человеческого лица. Нос, губы, провал глазниц. Ткань колыхнулась, и изнутри донёсся слабый скрежет.

Пётр отшатнулся так резко, что проломил ногой доску и едва не провалился вниз. Валера побледнел, как мел. Глушаков стоял, не двигаясь, держа свет прямо на свёртке. И в тот миг он увидел, что ткань медленно натягивается, будто кто-то внутри делает вдох.

Потом шевельнулась рука – жёлтая, обтянутая кожей, с длинными пальцами.

Глушаков машинально вырубил фонарь. Наступила кромешная тьма, в которой слышался только их тяжёлый, сбивчивый хрип.

А потом из угла раздалось тихое:

– Папа…

Этот голос был детским. Тонким и каким-то слишком спокойным, чтобы быть настоящим.

Валера заорал и метнулся к лестнице, сбивая Петра. Тот тоже рванул вниз. Глушаков остался. Он знал, что должен бежать, но почему-то не мог отвести глаз от шевелящегося свёртка.

И тогда он понял, что эта ночь – только начало. Что всё, что рассказывают о проклятом доме, – правда. И что если он сейчас уйдёт, то эта дрожащая фигура всё равно вернётся к нему.

Воздух стал густым, как кисель, и в нём снова зазвучал шёпот:

– Папа… ты нашёл нас…

Глушаков сделал шаг назад. Потом ещё один. Он чувствовал, что его ноги подкашиваются. И только в самый последний момент решился повернуться и броситься вниз по лестнице.

Но прежде чем его рука коснулась перил, мешковина с хрустом лопнула, и из свёртка вывалилось что-то тяжёлое, пронзительно пахнущее сыростью и смертью.