XXI
Утро следующего дня прошло на удивление тепло, во дворе были люди, которые пришли на завтрак и утренний кофе, заспанные и такие счастливые, потому что не было войны, не было сражений, не было боли и зла. Город жил, и это было прекрасно. Хранители с удовольствием остались на трапезу, готовые к общению с народом.
Королева немного не выспалась, ведь уснула поздно, провожая лично последних гостей и проснулась рано, что бы всё подготовить. Она проходила мимо комнаты сестры, а потом решила разбудить её, как раньше. Рыжая тихо постучала, а когда никто не ответил. проскользнула в комнату. Солнечные лучи заливали светом окна, но никого не было.
— Эльза? — удивленно спросила младшая, её азарт исчез. Но ведь сестра обещала быть на завтраке, может они просто разминулись?
Анна выходила с комнаты и встретила Кристофа, тот удивленно глянул на жену:
— Что-то случилось, ты почему так рано проснулась?
— Я хотела, что бы всё было идеально, — улыбнулась она, хватая мужа под локоть. Он поцеловал её в макушку и улыбнулся.
— Эльза идет? — Анна поджимает губы.
— А её нет, — на снизила плечами.
— Я, кстати не виде Джека, всё остальные на кухне, а его нет, — нахмурился Кристофф. Анна усмехнулась, вспоминая вчерашний вечер, — думаешь он еще спит?
— Думаю, они где-то вместе, — широко улыбается девушка.
— Тогда, нам не о чём беспокоится, думаю два ледяных мага смогут за себя постоять. — смеется блондин, крепче сжимая ладонь возлюбленной.
— А ты вообще мог подумать о том, что они могут быть вместе? — с любопытством спрашивает девушка, заглядывая на мужа.
— Не мог отрицать такого исхода, но согласись, если бы не они, мы бы не победили, ведь так? — парень подходит к двери, что ведет на кухню.
— Но я так счастлива за них, особенно за неё. — Анна входит первая, где встречает Хранителей, которые пробуют нахваленный горячий шоколад. — Всем доброе утро, — лучезарно улыбается зеленоглазая, подходя к столу, где собрались всё. Олаф носится с подносом приговаривая, как им всем стоит попробовать этот кулинарный шедевр, который он сделал с морковки и шоколада. От чего Песочник смеется громким колокольчиком, а Кролик смотрит на то, как его любимую еду только что обесценили.
***
Утро после бала пришло тихо, почти украдкой — как будто само королевство решило не мешать тому, что должно было случиться. В замке ещё спали: догорали свечи, на мраморных полах лежали тени от гирлянд, а в воздухе всё ещё держался слабый аромат хвои, сладостей и танцев.
Эльза шла по коридору босиком, прижимая к груди голубой плащ и пару голубых сапог, дабы не будить никого стуком каблуков, смеялась вполголоса — так, будто боялась разбудить не людей, а сам рассвет. Джек следовал за ней, легко, бесшумно, с тем самым выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда он понимал: сейчас будет что-то особенное.
— Ты ведёшь себя подозрительно, — шепнул он. — Обычно так выглядят люди перед тем, как показать что-то грандиозное.
Эльза остановилась, обернулась и прищурилась.
— Это моё лучшее творение, — сказала она торжественно, но в глазах плясали смешинки — И ты первый, кому я хочу его показать по-настоящему. — она прятала ступни в обувь.
— Пешком далеко? — уточнил Джек, выглядывая в окно, за которым море было спокойным и стальным, как зеркало, принимая первые прикосновения рассвета. А гор и в помине не было.
— Очень, — честно ответила она. — Северная гора не любит спешки. — Тихо добавляет блондинка, накидывая плащ. — Ты готов пройтись? — с вызовом говорит блондинка.
Он секунду подумал, потом пожал плечами с серьёзностью. Открытое окно было для него самой малой преградой, которая могла его остановить.
— Ну... это точно не вариант. — отрицательно говорит он. И прежде чем Эльза успела что-то сказать, он подхватил её на руки — легко, уверенно, так, будто делал это всегда. Она ахнула от неожиданности, инстинктивно ухватилась за его плечи, а потом рассмеялась.
— Джек! — возмущение в её голосе утонуло в смехе. — Ты хотя бы предупреждай!
— Если предупреждать, ты начнёшь возражать, — ухмыльнулся он. — А я не готов к долгим переговорам.
Они вылетели из окна, и холодный утренний воздух сразу обнял их. Море под ними расстилалось бесконечной гладью, солнце только поднималось, окрашивая горизонт в розово-золотые оттенки. Эльза закрыла глаза и уткнулась лбом ему в шею, чувствуя, как ровно и спокойно он держит её, как ветер послушно расступается.
— Если я упаду, — пробормотала она, крепче прижимаясь к нему, — я тебя прибью!
— Если ты упадёшь, — ответил он так же тихо, — я просто сгорю со стыда, — расхохотался маг. Эльза улыбнулась — той редкой, совершенно спокойной улыбкой, в которой не было ни страха, ни сомнений.
Когда из-за утреннего тумана показалась Северная гора, Джек замедлил полёт.
— Мы на месте, опусти меня на землю, пожалуйста. — но парень вдруг замолчал.
Ледяной замок вырос перед ними, словно сотканный из самого света: прозрачные стены, переливы синевы и серебра, узоры, похожие на застывшую музыку. Он стоял величественно и одновременно легко, как если бы был продолжением неба.
— ...Ну вот, — тихо сказала Эльза. — Я здесь... дома. — они опустились у лестницы замка.
Джек смотрел, не скрывая восхищения. Его обычная насмешливая улыбка исчезла, уступив место чистому, почти детскому восторгу.
— Знаешь, — протянул он, — я думал, что видел всё, на что способен лёд. Он повернулся к ней. — Но это... — он покачал головой. — Это нечестно. Ты просто взяла и переписала все правила! Эльза рассмеялась, слегка покраснев.
— Завидуешь?
— Открыто. Бессовестно. И с восхищением, — признался он. — Если бы я мог, я бы повесил табличку: «Осторожно, здесь живёт женщина, которая делает лёд красивее, чем сама зима». Она фыркнула и легко толкнула его в плечо.
— Пойдём, — сказала она мягче. — Я покажу тебе всё. Башни, зал... и место, где особенно хорошо слышно ветер.
Маг почувствовал, как голубоглазая делает шаг вперед, но не сразу отпустил руку. На мгновение они просто стояли рядом, глядя на замок и на мир вокруг — тихий, огромный и удивительно мирный. Тот, который им удалось сохранить.
— Спасибо, что ты повелась на мою авантюру и сбежала со мной, — сказал Джек негромко.
— Я рада, что ты не спросил меня перед полетом, — ответила она.
И в этом коротком обмене было всё: дорога, выбор и уют, который они нашли друг в друге, они просто позволили себе дышать открытой грудью, говорить в слух мысли и не прятать в себе свои эмоции.
Ступая по лестнице, Джек словно впервые видел чудо, лёд такой красивый, могущественный и хрупкий, но выдерживает ветра и метели. Невероятно. Когда они подошли к дверям, Эльза аккуратно постучала, дверь поддалась.
— Что? Зачем ты стучишь? — удивленно спрашивает Фрост, глядя как та ныряет внутрь. — Тут кто-то живет?
— Вообще-то да, — улыбается она, и как только они входят в зал, тут же Эльза приседает от летящего в нее снежка. — Ой! — Джек озадачен масштабами ледяной магии не успевает увернуться и комочек летит ему в грудь.
— Ау!
— Аккуратно! Пригнись! — Эльза хватает его за руку и тянет вниз. — Кажется мы не вовремя, — смеется она.
— Это нападение замка? Ты и такое умеешь делать?! Не девушка, а открытие, прям. — громко говорит парень прикрывая лицо рукой.
— Зефирка, всё хорошо, это я, Эльза! — кричит блондинка. Из-под лестницы выходит снежный комок метра четыре в рост, он сменяет вражескую гримасу на удивление, затем смотрит внимательно на блондинку и улыбается.
— Привет, — громко говорит он.
— Привет, малыш, вы что тут устроили? Бой снежками? — Эльза идет вперед, а Хранитель примерзает к двери.
— Это по твоему Малыш?! — удивленно кричит он в след. — Это Зефирка? У тебя какое-то смытое представление о зефире, Эльза. — волшебница смеется.
— Кто это? — любопытно спрашивает монстр, глядя на парня.
— Это Джек, мой друг, он не опасен. — поясняет Разенграффе проходя к центру зала. — Ты идешь, друг, — ухмыляется голубоглазая, наблюдая за ошалевшим Фростом. Его длинная челка не скрывала удивленных глаз.
— Как тебе это удается? — в пол она спрашивает маг, неуверенно шагая вперед.
— Это ещё не всё, — смеется волшебница.
— В смысле? — остановив шаг, ошарашенно спрашивает старший.
— Ребята, — зовет голубоглазая, — поздоровайтесь с Джеком!
— Ребята? — испуганно говорит он, — Он тут не один?! — и замок начинает дрожать от топота. Джек боится увидеть таких как Зефирка еще несколько. Но реальность хуже, она в разы хуже. Зал за доли секунды заполняется лавиной снежков, которые под радостный визг бегут к Джеку, сбивая того с ног и неся на своих головах.
— Что это такое?! — кричит парень, а его голос разносится эхом по залу и сливается с толпой снежных комочков. Эльза смеется заливисто и не скрывает того, как её забавляет ситуация, в которую попал парень. — Помогите мне! Ааа! — не останавливается он. — Они меня затопчут!
***
Солнечные лучи только начинали растекаться по крышам Эренделла, когда площадь уже наполнялась запахами свежей выпечки, горячего шоколада и ароматных травяных чаёв. Люди, ещё вчера только что танцевавшие на льду, теперь собирались за длинными столами, накрытыми белыми скатертями, встречая новый день и новую эру королевства.
— Я говорил, что завтрак — это святое, — усмехнулся Николас, осторожно держа в руках кружку с какао. — Но с такими видами и такой компанией... это почти праздник!
— Почти? — переспросила Елена, улыбаясь. — Это точно праздник. А твой «почти» звучит так, будто ты забываешь, как вчера праздновала вся площадь. — смеется Нортулдра и отпивает напиток из кружки.
Дети бегали между столами, смеясь и крича, а Олаф, пытался «поймать» каждое солнечное пятнышко на площади:
— Эй! Оно шевелится! Я должен его словить! — дети радостно бежали за снеговиком.
— Только не в мою кружку с горячим шоколадом, Олаф! — крикнула Эльза, слегка смеясь, когда снеговик снова чуть не врезался в стол.
Свен аккуратно обходил детей, иногда слегка подтолкнув снеговика, чтобы тот не перевернул чашки. Дети смеялись, а потом тянулись к Хранителям:
— Можно посмотреть на твои крылья? — робко спросил один из мальчиков у Феи.
— Конечно, — сказала Зубка, слегка взмахнув рукой, и лёгкий ветерок поднял снежные искорки вокруг нее, которыми были укрыты ее крылья. — Но предупреждаю: иногда они щекочут. — и по волшебству с них посыпалась пыльца, которая блестела в лучах солнца.
— Ух ты! — воскликнул мальчик, подпрыгивая от лёгких снежных касаний.
Фея держала Кролика за лапу, мягко направляя его через толпу детей, которые пытались расспросить каждого хранителя: кто откуда, какие приключения были самые страшные, и можно ли их повторить.
Анна и Кристофф сидели за столом, наслаждаясь тихим утром, но не могли не наблюдать за всей этой живой суетой с улыбкой:
— Смотри на них, — сказала Анна, указывая на Джекa, который рассказывал детям о своих приключениях с ветром. — Они словно снова дети, но с невероятными историями.
— Ну, ты же знаешь, — фыркнул Кристофф, — что взрослые истории всегда интереснее, когда кто-то умеет их показать. Это талант, — он улыбается. — А Джек, Хранитель веселья, это его работа веселить малышню.
Музыка издалека тихо доносилась с площади, но внимание всех было поглощено утренней радостью, смехом и ароматами свежей еды. И сам мир кажется блестел от счастья и уюта, которое даровал ему Эренделл. Ветерок носился, играя с флагами на крыше, которые качались от порывов. Солнце поднималось выше, а люди так благодарили этот день, вписывая его в историю мира.
***
Площадь опустела не сразу. Сначала стих смех, потом голоса стали тише, словно люди инстинктивно чувствовали — этот момент нельзя заглушать суетой. Воздух был холодным и прозрачным, снег под ногами хрустел мягко, по-домашнему. Над городом висела луна — полная, ясная, внимательная, как свидетель.
Хранители стояли рядом, плечом к плечу. Не в бою, не в тревоге — в той редкой тишине, которая приходит после. Когда всё уже сделано. Когда цена уплачена. Когда остаётся только отпустить.
Анна первой шагнула вперёд. Она старалась держаться уверенно, как королева, но руки выдавали — пальцы дрожали.
— Я... — голос на мгновение сорвался, и она вдохнула глубже. — Я не знаю, как вас благодарить за весь ваш вклад в историю нашего королевства, — она поджала губы, — без вас, мы бы не выстояли. Ценой собственной жизни вы защищали мой дом. — Она посмотрела на Санту — тот склонил голову с уважением, по-старому, по-солдатски. На Фею, у которой крылья мерцали от сдержанных эмоций. На Песочника, чьё золото сегодня было мягким и тёплым, без триумфа. На Кролика, который неловко переступал с ноги на ногу, явно не зная, куда девать лапы. — Но я знаю одно, — Анна улыбнулась сквозь слёзы. — Эренделл будет помнить. Всегда.
Санта хмыкнул, шагнул вперёд и положил ладонь ей на плечо.
— Народ, который умеет помнить, — сказал он низким, тёплым голосом, — никогда не останется без защиты. Ваши люди укрепили саму суть веры, своими эмоциями и теплом, которым делились с нами.
Фея подлетела ближе и осторожно обняла Анну за шею, так, будто та была ребёнком, а не королевой.
— Ты сильнее, чем думаешь, — прошептала она. — И добрее, чем мир того заслуживает. — Кристофф стоял рядом, держа Анну за руку. Он кивнул Хранителям — просто, без громких слов, по-честному.
— Если когда-нибудь понадобится помощь... — начал Кролик, тут же улыбнувшись, — Мы уже будем знать. Мы всегда знаем.
Генерал Матиас выпрямился, как на параде. Суровый, седой, он снял перчатку и приложил руку к груди.
— Для меня было честью сражаться рядом с вами, — сказал он. — И честью — называть вас союзниками.
Елена тихо улыбалась, вытирая глаза краем платка.
— Вы сохранили баланс, сохранили покой здешних краев и дали понять, что никогда не поздно верить в чудеса. — сказала она. — И оставили после себя надежду. Это редкий дар.
Свен фыркнул, ткнулся мордой в плечо Кролика, а потом — неожиданно — осторожно боднул Джека, словно говоря: возвращайся.
И вот тогда остались они.
Эльза и Джек стояли чуть в стороне, будто весь мир дал им пространство для этого мгновения. Ветер трепал подол её платья, серебряные пряди волос. На плаще Джека руны Ахтохалэн мерцали мягким светом — живые, дышащие.
— Значит... — Джек усмехнулся, но в голосе не было привычной лёгкости. — Временная линия, расстояния, века. Всё как в сказках. — он выдохнул смотря на луну. Эльза шагнула ближе.
— Мы знали, что так будет, как только стало известно о временной линии, — сказала она тихо. — И всё равно выбрали это. — их взгляды встретились. И в этот момент они знали, что для них нет смысла во времени, как для духов, которые исполняют свою роль. Он посмотрел на неё — долго, внимательно, словно запоминая каждую черту.
— Я найду путь, — сказал Джек. — Даже если мне придётся ждать. Даже если время будет упрямиться. Я буду возвращаться к вам в королевство, — он окинул взглядом замок позади девушки, — к тебе. — И снова утонул в этом омуте бесконечного льда.
Эльза подняла руку и коснулась его щеки — там, где когда-то была царапина. Осторожно, бережно, как обещание.
— Я буду ждать, — ответила она. — И я узнаю тебя. В любом времени. В любом мире.
Он наклонился, коснулся лбом её лба.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Они не поцеловались. Не обратили внимание на любопытные взгляды со стороны. Они вписывали обе6щания в саму суть себя, чувствуя угрюмость к желанию не прощаться навеки. Этот момент был слишком хрупким для спешки. Вместо этого Джек крепко обнял её — так, будто хотел удержать в памяти не только образ, но и тепло, дыхание, вес её присутствия.
Песочник отвернулся, будто бы поправляя песок. Фея тихо всхлипнула. Даже Кролик перестал шевелиться.
— Нам пора уходить, — грустно говорит Санта, доставая свой снежный шар, который отправит их домой. Свет начал сгущаться — мягкий, лунный, зовущий. Путь открывался.
Санта шагнул первым, пропустив перед этим свою упряжку с санями. Потом Фея, Песочник, Кролик. Один за другим они исчезали в сиянии, оглядываясь, прощаясь взглядами.
Джек отпустил Эльзу последним.
— До встречи, Снежная Королева, — сказал он, улыбаясь сквозь боль.
— До встречи, Джек, — ответила она.
Свет сомкнулся. Когда всё исчезло, площадь осталась пустой и тихой. Но в этой тишине не было одиночества. Эльза подняла голову к луне и впервые за долгое время знала точно: это не конец. Это — обещание. Со спины обняла Анна, понимая, как непросто приходится старшей, она шмыгнула носом.
— Я думаю, что мы встретимся еще не один раз, — улыбнулась блондинка, утешая младшую.
— Конечно, — улыбается королева, — кто-то, же должен оставить подарки на Рождество.
Они неспешно удаляются в замок, и постараются вернуться к своей жизни, которая была до всей этой истории, со своими делами и обязанностями. Только Эльза теперь будет жить в немом ожидании встречи, которая будет не ограничена сроками и самим временем.
***
Королевство жило.
Не как в легендах — без фанфар и знамен, — а так, как живут настоящие земли: с утренним звоном колоколов, с запахом хлеба на рынках, с детским смехом во дворах и тихими разговорами у окон по вечерам. Время больше не рвалось и не спорило с судьбой. Оно просто шло.
После коронации Кристоффа жизнь Эренделла стала устойчивой, почти упрямо спокойной. Он правил не жестом и не титулом — он правил присутствием. Анна рядом с ним была светом, который не ослепляет, а греет. А когда у них родилась дочь, королевство будто выдохнуло окончательно, принимая новую точку опоры.
Анна стала матерью Кларисы.
Анна влюбилась в малышку сразу — без остатка, без оглядки. Она могла часами держать её на руках, шептать что-то бессвязное, смеяться сквозь слёзы, словно каждый вдох ребёнка подтверждал: всё было не зря. Она передавала девочку Кристоффу — и тот принимал её бережно, как принимают самое ценное и святое. Он так боялся взять её на руки как-то не так, что бы не причинить ни малейшего дискомфорта.
Эльза уже не жила в замке. Она вернулась в зачарованный лес, туда, где тишина была честной, а магия не требовала объяснений. Но она приходила. Всегда приходила. И когда малышка оказывалась у неё на руках, происходило что-то необъяснимо спокойное: дыхание ребёнка выравнивалось, мир словно замирал, признавая в Эльзе не королеву, не духа — хранительницу. Дети всё чувствуют, их души чистые и светлые.
Анна не задавала вопросов. Кристофф тоже. Они наблюдали за этим, как за чудом, которое являлось им каждый раз.
Их дитя под защитой.
Не только любви и стен. Не только короны и леса. Под защитой тех, кто видит мир шире. Под защитой Хранителей — и даже того, чьё имя когда-то произносили шёпотом. Анна была уверена в этом.
Кромешник так и не стал ни героем, ни злодеем — и, пожалуй, в этом была его самая честная роль. Он остался тем, кто идёт по границе: между страхом и выбором, между тьмой и ответственностью за неё. Он больше не прятался за ночь и не приносил ужас, как оружие. Он учился слушать, наблюдать, понимать — медленно, неловко, но по-настоящему.
Время для него текло иначе. Пока мир менялся, он изучал страх не как средство власти, а как язык — тот, на котором люди говорят, когда им больно. Он слышал смех своей дочери сквозь века и не вмешивался, потому что понял: защита — не всегда присутствие, а иногда умение отступить. Он стал тем, кто стоит в тени не для того, чтобы поглотить свет, а чтобы он был заметнее.
Кромешник не искупил прошлое — прошлое не стирается. Но он перестал умножать его. И этого оказалось достаточно, чтобы мир больше не боялся его имени, а он сам — перестал бояться быть собой.
И однажды ночью Питч стоял у колыбели маленькой Кларисы. Пока её родители спали и даже не подозревали, как тот, кто будоражит детский сон стоит прямо над их миром.
Тени слушались его по-прежнему. Тьма не ушла — она стала тише. Он не наклонялся, не касался сна, не искал трещин. Он просто стоял, наблюдал и слушал ветер за окном. В этом ветре был смех.
Тонкий, далёкий, но безошибочно знакомый. Смех его дочери — тот самый, что когда-то научил его, что страх может не ломать, а останавливать. Предупреждать. Беречь границу.
Питч не посмел покуситься на этот сон. Потому что понял: выбирать тьму — значит терять.
А страх, если его принять, может стать не оружием, а стражем. Он ушёл так же тихо, как пришёл.
Луноликий смотрел на Землю долго. Он видел, как судьбы складываются не в громких подвигах, а в тихих решениях. Видел, как свет не побеждает тьму — а укрывает её любовью. Видел, как сквозь века тянется мороз, не разрушая, а соединяя, как души меняются, взрослеют, принимают ответственность за свой путь. Он знал: время больше не враг. Оно стало дорогой.
— Каждому страху будет свет, — прошептал Луноликий, и в этих словах не было приговора. В них была правда, свидетелем которой он стал.
Мир не стал миром без тьмы.
И не стал миром без света.
Но между ними появилось равновесие — хрупкое, живое, заслуженное. Такое, которое держится не на силе, а на выборе. Не на вечности, а на любви, что проходит сквозь неё.
И, возможно, это и была самая трудная — и самая важная победа из всех.
На этом история длинной почти в шесть лет завершается. Я благодарна каждому, кто подарил ей внимание и каждому, кто сумел вынести из нее свои уроки. Изначально, работа планировалась как та, которая укажет прошлое Джека и дополнит его как цельного персонажа. До сих пор помню, как сильно разогнался сюжет, когда я была на премьере второй части холодного сердца в кино. Меня зацепило и я чувствовала, что оно должно быть. Определенные обстоятельства и моя лень значительно отсрочили процесс, но я рада, что не сдалась. Я дописала её. Теперь внимание будет посвящено «Переменам» и возможно, другой работе, но это не точно. Выбор с прошлым Кромешника настиг меня в начале прошлого года. Мне пришлось немного влезть в книги по Хранителям снов и понять, почему же Питч стал таким. Его история очень болючая и очень сильная. Это и натолкнуло меня на мысль пройтись по его прошлому. Не все в каноне, но основная суть потери была показана. Почему же Кромешник стал тем, кем мы привыкли его видеть. Для меня эта история по Джельзе не столь канонична, какие я встречала. Злодей в итоге идет сам против себя и потому в этом его трансформация. Спасибо вам за всё!Следующая часть главы, посвящается тем, кто жаждал большего, кто так хотел большего взаимодействия меж главными героями и потому, это для вас.
Прошёл год и два месяца.
Эренделл снова дышал ровно и спокойно, как дом, переживший бурю и научившийся ценить тишину. К Рождеству город готовился заранее — не из тревоги, а из радости. Снег ложился мягко, без приказа, без магического надрыва, словно сам знал: сегодня его ждут.
Во дворце пахло хвойными ветками, корицей и горячим хлебом. Анна с утра бегала между кухней и залом, одновременно отдавая распоряжения, смеясь и удерживая на руках Кларису — уже не крошку, но ещё удивлённо-серьёзного ребёнка с большими зелеными глазами и красивым маленьким бантом, что держал блондинистые пряди на макушке.
Кристофф помогал как мог, по большей части мешая — за что получал шутливые замечания и поцелуи в щёку. Свен с важным видом таскал украшения, а Олаф искренне считал себя главным координатором праздника.
В большой гостиной стояла высокая ель, украшенная не одинаковыми шарами, а разными — кто-то повесил деревянную звёздочку, кто-то стеклянный шар с трещинкой, кто-то — ленточку с узлом. Анна утверждала, что так «теплее». Кристофф кивал и честно признавался, что не понимает, но ему нравится.
И всё же, когда воздух дрогнул — едва заметно, как при первом вдохе морозного утра, — Анна замерла.
— Они здесь, — сказала она тихо, но с такой уверенностью, что спорить было невозможно.
Хранители вернулись.
Смех раздался почти сразу: громкий, раскатистый — Николас уже шагал по залу, стряхивая с плеч снег; рядом Кролик, увлечённый сразу всем, успел перевернуть стул, извиниться и снова перевернуть его; Фея взлетела под потолок, рассыпая светящиеся искры; Песочник молча улыбался, а золотой песок уже складывался в узоры над ёлкой. Джек появился последним — как всегда — будто вынырнул из воздуха, с озорной усмешкой и глазами, в которых светилась дорога длиной во время.
Он осмотрел зал — быстро, привычно. Анна. Кристофф. Клариса. Все на месте.
Кроме неё.
Джек нахмурился, едва заметно. Сердце кольнуло — не страхом, нет, скорее старой, выученной осторожностью. Он уже собирался спросить, когда почувствовал знакомый холод — не мороз, а присутствие.
Он вылетел в коридор, а когда повернулся — и почти врезался в неё.
— Вот ты где, — выдохнул он, а в следующую секунду просто налетел, сграбастал её в объятия так резко и крепко, что Эльза тихо ахнула и рассмеялась одновременно.
— Джек! — она успела сказать это только один раз, прежде чем он наклонился и расцеловал её — в висок, в щёку, в уголок губ, быстро, торопливо, будто наверстывая.
— Я искал тебя целых... — он прищурился, — тридцать секунд. Это уже почти трагедия! — Эльза не сопротивлялась, прищуриваясь от прохладных прикосновений.
— Ты всё ещё драматизируешь, — улыбнулась Эльза, но руки уже сами легли ему на плечи, пальцы сжались, будто проверяя: настоящий.
— А ты всё ещё исчезаешь, — парировал он мягко и уткнулся лбом в её лоб. — Я скучал. — Она закрыла глаза, утопая в его объятьях и чувствуя его тело своим. Теперь стало так хорошо и уютно.
— Я тоже, — улыбнулась она, едва утерев слезу, что не успела скатится. Затем, смотрела на него, так словно боялась, что он мог изменится, но ничего не нашла. Удлиненная челка, накидка расшитая рунами, посох, все те же босые ступни. — Ты не изменился, ни капли. — он влюбленными глазами смотрит на нее.
— И ты тоже, — почти шепотом говорит он. Эльза аккуратно притягивает его к себе и они разделяют поцелуй с этим моментом долгожданной встречи. Когда холод грел сильнее огня и сам миг создан ради них. — Я скучал, — повторяет он глухо, прикасаясь лбом ко лбу. — Очень. Неприлично сильно. Она обнимала его в ответ сильнее, не сдерживая себя. Ладони легли ему на спину, пальцы нашли знакомые складки плаща, руны Ахтохалэн тихо светились под тканью.
— Иногда так, что хотелось кричать в ветер. — Он усмехнулся, чуть отстранившись, чтобы посмотреть ей в лицо.
— И ты кричала?
— Конечно. Ахтохалэн теперь знает о тебе больше, чем ты сам.
— Это... так приятно, когда тебя ждут, — признался он, и в глазах мелькнул тот самый озорной огонёк.
— Привыкай, — сказала она и легко коснулась его щеки. — Ты давно часть моей жизни.
***
Ужин прошёл шумно, тепло, по-настоящему живо. За длинным столом говорили все и сразу, перебивая друг друга, смеялись, спорили о пустяках. Клариса сидела то на руках у Анны, то у Кристоффа, то у Феи, которая позволяла ей «летать» совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы вызвать восторг и смех.
Кролик пытался научить её «боевому кличу», но в ответ получал восторженное агуканье. Николас рассказывал истории громче, чем нужно, Песочник показывал маленькие сны прямо на ладони. Джек в какой-то момент оказался с Кларисой на руках — и неожиданно замер.
Девочка уснула.
Тихо, без предупреждения. Просто прижалась щекой к его груди, дыхание выровнялось, пальцы сжали край его плаща. В ней он видел всю свою работу, всю свою ответсвенность Хранителя и любовь, которой она заражала всех вокруг.
Джек не дышал.
— Если я пошевелюсь, — прошептал он Эльзе, не отрывая взгляда от ребёнка, — мир может не пережить этого. Эльза рассмеялась, тихо, чтобы не разбудить Кларису.
Анна подошла осторожно, как к редкому чуду, и мягко, уверенно забрала дочь из его рук.
— Спасибо, — сказала она негромко. — За всё. — и в благодарной улыбке он понимал, о чем она говорит. — Но кажется мне, что Кларисе холод тоже приходится по душе, — она косится на старшую, от чего получает улыбку светлее света.
Джек только кивнул.
Позже, когда свечи догорали, а за окнами снег продолжал падать так, будто у него не было других дел, Эльза и Джек стояли рядом, плечо к плечу.
— Первое Рождество, — сказала она.
— И не последнее, — ответил он просто.
И в этот момент — без клятв, без обещаний, без громких слов — оба знали: время может растягиваться, миры могут расходиться, но некоторые встречи всегда находят дорогу обратно.
Особенно в Рождество.
***
Прошло пять лет.
Весна в Эренделле была щедрой — сад цвёл так, будто сам королевский холм решил напомнить миру, что жизнь умеет побеждать без битв. Яблони стояли в полном цвету, трава была свежей, ещё влажной после утренней росы, а солнечный свет ложился мягко, почти по-домашнему. Пасха здесь давно перестала быть только датой — она стала привычкой собираться вместе.
Анна смеялась, поправляя корзины с угощением, Кристофф раскладывал пледы, стараясь выглядеть серьёзным, но уже сдавшийся. Клариса — пятилетняя, активная, любопытная до предела — носилась между взрослыми, то помогая, то мешая, то задавая вопросы, на которые никто не успевал отвечать.
И именно в этот момент в воздухе что-то щёлкнуло.
Прямо между кустами сирени открылась кроличья нора — идеально неуместная, как всегда. Из неё вылетел Кролик, тут же споткнулся о корзину, возмутился, снова споткнулся — и только потом радостно заорал:
— ПАСКА! — Это был его праздник и тут, он был активным как никогда, стараясь успеть сделать все свои дела.
Следом появились остальные. Фея вспыхнула светом, Песочник рассыпал золотые искры, Николас громогласно рассмеялся, будто праздник без него и не начинался, а Джек вышел последним — легко, будто весна сама вынесла его за руку.
Эльза стояла у старой яблони, касаясь пальцами коры. Она знала — чувствовала кожей, дыханием, тихим дрожанием магии где-то под сердцем: он уже здесь. Хранители всегда приходили шумно, с вихрем и смехом, но Джек... Джек всегда находил её иначе.
Шорох за спиной был почти неслышным — не шаг, а движение воздуха. Холодок скользнул по затылку, знакомый до боли, до радости, до слёз.
— Ты опять убегаешь, — раздался голос за её спиной. Лёгкий, насмешливый, но с той самой хрипотцой, в которой пряталось слишком много пережитого. Эльза обернулась медленно, будто боялась спугнуть мгновение.
Он стоял между цветущих ветвей — Джек, каким она его знала и каким не видела слишком долго. Всё тот же — и совсем другой. В его взгляде было больше глубины, больше тишины. Рунный узор на плаще мягко мерцал, словно откликаясь на её присутствие. Ветер осторожно играл с его волосами, будто тоже радовался встрече.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
Пять лет ожидания, разлук, коротких визитов и слишком длинных пауз — всё это сжалось в один вдох.
— Ты... пришёл, — выдохнула Эльза, и голос дрогнул, предательски, по-настоящему.
— Я бы не посмел не прийти, — ответил он тише обычного и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Я искал тебя с того самого момента, как вышел из норы. Скорее всего целых тридцать секунд.
Она не дала ему договорить.
Эльза сделала шаг первой — и следующий — и мир исчез. Он успел только тихо рассмеяться, прежде чем она врезалась в него, обняв крепко, по-настоящему, так, как обнимают того, кого слишком долго держали в сердце, не зная, увидят ли снова.
Джек замер на долю секунды — а потом сжал её так же крепко, прижав к себе, уткнувшись лбом в её волосы.
— Я скучал, — выдохнул он ей в висок, не шутя, не играя, впервые не прячась за лёгкость.
— Я знаю, — прошептала она. — Я тоже. Каждый раз, когда ты не приходил... я всё равно ждала.
Он отстранился совсем чуть-чуть, чтобы заглянуть ей в лицо, словно проверяя, реальна ли она, не сон ли, не игра памяти. Его пальцы коснулись её щеки — осторожно, почти робко.
— Ты здесь. Настоящая, и лучше быть не может. — сказал он и улыбнулся так, как улыбаются только дома.
— И ты здесь, — ответила Эльза. — Всегда возвращаешься, как и обещал.
Лепестки закружились вокруг них, подхваченные ветром. Холод и тепло сплелись, не споря, не борясь — как они сами.
— ДЖЕК! — закричала Клариса так, что птицы вспорхнули с деревьев.
Она влетела в него без тормозов, обняв за талию, и тут же отстранилась, чтобы заглянуть в лицо. Он опустился на колени сразу, подхватывая её на руки.
— Ого! Ты выросла! Это нечестно — я моргнул, а ты уже почти королева.
— Я буду летать, как ты! — гордо заявила она.
— Тогда нам срочно нужен план, — сказал он серьёзно. — И горячий шоколад.
— А ты летал? А ты видел зайцев? А ты знаешь, что у нас теперь новая яблоня? А ты...
— Подожди, — рассмеялся Джек, приседая перед ней. — По очереди. Я летал. Зайцев видел. Яблоню вижу. И да — я скучал. — он крепко обнял девочку, так словно это была вся любовь мира и весь свет. Ее блондинистые локоны были закручены в легкие кудри, которые ложились на спину, а в них зеленые и желтые ленты.
Это было взаимно. Клариса держала его за руку почти всё время, таскала от одного Хранителя к другому, представляла, объясняла, задавала вопросы и снова задавала. Но больше всего — говорила с ним. О снах. О страхах, которые «иногда, но не страшно». О том, что весной снег — это шутка, а не беда. Джек слушал так, будто ничего важнее в мире не существовало.
Эльза наблюдала со стороны — и каждый раз ловила себя на том, что улыбается. Не громко, не показательно. Тихо. Глубоко. Так улыбаются моментам, которые не хочется останавливать.
Пикник развернулся сам собой. Паски делили руками, смеялись, спорили, Кролик снова что-то уронил, Николас уверял, что «так и было задумано». Клариса, вымазавшись в креме, с полной кошелкой пасхальных яиц, вдруг заявила:
— Хочу магию!
— Опасное желание, — прищурился Джек.
— Хочу красивую, — уточнила она и потянула за руку Эльзу.
Эльза переглянулась с Джеком. Коротко. Понимающе.
Магия была мягкой. Снежные лепестки закружились среди цветущих деревьев, не холодные — прохладные, как дыхание весны. Свет отразился в них, и сад на мгновение стал похож на сон.
Клариса визжала от восторга, пыталась поймать лепестки, падала в траву, смеялась так заразительно, что даже Песочник улыбался шире обычного. Олаф не отходил от малышки, едва успев прийти на праздник. Они бегали и смеялись, догоняя один другого.
Позже, когда солнце клонилось к вечеру, а разговоры стали тише, Джек и Эльза оказались в стороне — под старым деревом, где тень была густой, а воздух — спокойным. Они сидели, прижавшись друг к другу, плечо к плечу, разговаривали — обо всём и ни о чём: о дорогах, о времени, о том, как странно быстро растут дети и как медленно иногда заживают сердца. Разговоры постепенно стихли. Слова стали не нужны.
Эльза задремала первой, уткнувшись ему в плечо. Джек усмехнулся, осторожно обнял её, прикрыл глаза — и позволил себе остановиться.
Клариса, заметив это, подошла на цыпочках, посмотрела серьёзно и прошептала Анне:
— Они спят, дорогая.
— Я вижу, — шепотом говорит девочка, пытаясь одеть Джеку на голову венок из цветов, но немного оступилась. Джек сонно приоткрыл глаза.
— Ах ты маленький мышонок, — пробормотал он, аккуратно беря девочку на руки. В её зеленых глазах был детский восторг, укутан усталостью от насыщенного дня. — Расскажи мне сказку, твоя очередь, — просит маг.
— Хорошо, — удобно моститься девочка, — однажды было солнце, из него упала капля света, и из этой капли... — девочка зевнула, — вырос цветок... — и тут же уснула. Анна улыбнулась, отпивая чай, и присматривала за малышкой. А когда малышка не носилась по саду, пришла к магам и застыла. Клариса спала на груди у Джека, он сквозь сон обнимал её, Эльза опираясь щекой на плечо видела десятый сон. Королева в улыбке поджала губы, запоминая каждый миг.
Весна продолжалась.
И в тот день мир снова был на своём месте.
***
Их встречи продолжались — редкие, драгоценные, будто вырванные у времени силой одной лишь воли. Иногда Джек появлялся среди зимы, иногда — вопреки всему — летом, принося с собой прохладный ветер и смех. Они находили друг друга в лесу, на берегу, в замке, который сиял льдом и памятью. Они не считали дни — потому что рядом друг с другом время переставало быть угрозой. Оно становилось просто фоном.
А потом однажды... он не смог вернуться.
Сначала Джек решил, что это временно. Что что-то сместилось, что трещина во времени просто не открылась, что Ахтохалэн молчит — но молчала она и раньше. Он ждал. День. Неделю. Год. Он возвращался снова и снова, бросаясь в поток времени, пока само оно не сопротивлялось ему, как холодная вода, в которую больше не пускают. Когда ему наконец удалось прорваться — прошло сто двадцать лет.
Он вылетел из пустоты резко, почти болезненно, и первым делом рванул к Эренделлу.
Но Эренделля не было.
Не было гавани. Не было крыш, покрытых снегом. Не было улиц, где они когда-то смеялись вместе с детьми, не было площади, где звучала музыка, не было замка, сияющего огнями. На его месте лежали камни, обрушенные стены, заросшие мхом фундаменты — мёртвое прошлое, которое больше никто не называл домом. У моря разбитые корабли и даже флагов нигде не осталось.
Джек завис в воздухе, не веря.
— Нет... — выдохнул он, и его голос потерялся в ветре. Он метался в страшных представлениях того, что произошло. Что могло случиться? Сердце дрогнуло и схватив посох, Джек поднялся вверх.
Он метнулся к лесу — туда, где магия всегда жила, дышала, отзывалась. Где духи шептали и смеялись. Где Эльза была собой. К её второму дому.
Но лес был пуст.
Ни голосов. Ни огней. Ни отклика. Только старые деревья, корни которых уходили вглубь земли, храня память о тех, кто ушёл. Даже ветер здесь был чужим — глухим, безымянным. Отголоски прошлого болели в памяти скорбью, о том месте, которое однажды направило его.
Тогда он полетел на северную гору.
Туда, где когда-то стоял её замок. Её лучшее творение. Её убежище. Но горы не узнали его. Льда не было. Только камень, снег и тишина. Холодная, окончательная. Ледяного дворца не существовало. Ни шпилей, ни лестниц, ни следов магии. Только обнажённая скала, изъеденная ветрами и временем, будто сама земля решила забыть.
Что-то внутри него надломилось.
Последней надеждой было море.
Тёмное, глубокое и вечное. Оно должно знать.
Джек опустился на берег, колени подогнулись сами собой, когда он коснулся земли. Он протянул руку к воде, к той самой памяти, которая помнила всё.
— Ахтохалэн... — позвал он. Сначала тихо. Потом громче. Потом — с отчаянием, которое разрывает грудь. — Ответь мне. Пожалуйста!
Море молчало. Река не отзывалась. Как и Эльза.
Его магия металась — искала, тянулась, рвалась во все стороны, но не находила отклика. Ни следа. Ни искры. Ни холода, который был бы её. Он не чувствовал Эльзу. И это было страшнее любой пустоты. Он осел на песок, смотря на волны, что в бесконечных перекатах следили за историей мира. Думал, кричал, давил в себе слезы, ведь время, которое они так не замечали, отплатило, за неуважение.
Джек сорвался с места и начал искать.
Он облетал континенты. Города. Пустыни. Леса. Север и юг. Он искал в ночах и рассветах, в снегопадах и жаре, в местах, где магия жила, и там, где она давно умерла. Он спрашивал ветра — и ветра не знали. Он слушал лёд — и лёд молчал.
Время тянулось мучительно, вязко. Дни сливались в годы. Он не старел — но усталость накапливалась, как трещины в вечности. Он всё чаще зависал в воздухе, не зная, куда лететь дальше, потому что весь мир стал слишком большим без одной-единственной точки, которая имела значение.
Иногда ему казалось, что он слышит её — в скрипе льда, в дыхании зимы. Он оборачивался — и снова оставался один. Боль была не острой. Она была постоянной. Болью того, кто живёт вечно и впервые понял, что можно потерять даже того, кто казался вне времени.
И всё же он не остановился.
Потому что если Эльза где-то есть — он найдёт её. Потому что обещал не оставить. Даже если на это потребуется ещё сто лет.
***
Время больше не слушало его.
Оно не откликалось на зов, не сгибалось под волей, не возвращало назад то, что было утрачено. Оно просто шло — ровно, неумолимо, почти жестоко, не считаясь ни с тоской, ни с вечностью. Джек чувствовал это особенно остро: как тот, кто не стареет, но вынужден смотреть, как стареет мир.
Он всё ещё искал её.
Не отчаянно — это прошло. Теперь поиск был тихим, упорным, почти болезненно привычным. Он летал над городами, над океанами, над чужими странами, ловил отголоски магии, слушал ветер, касался снега — но время не поворачивалось вспять. Оно не давало ему второго шанса, не открывало трещин. Оно словно говорило: иди дальше.
И Джек шел, как и шло время. Он за поисками не заметил, как пошло пятидесятое, по счету рождество, которое он проводит со времен поиска, с времен потери своего королевства и земель Эренделла.
Попутный ветер забросил парня в Нью-Йорк.
Рождество.
Город дышал праздником так, как умеют только мегаполисы: ярко, шумно, живо. Огни гирлянд растекались по улицам, отражались в витринах, звёздами горели в стекле небоскрёбов. На ярмарке пахло карамелью, жареными каштанами, корицей и горячим шоколадом. Люди смеялись, толкались плечами, спешили, но при этом — улыбались, будто спешка была частью радости.
Джек летел над улицами легко, почти автоматически. Дети внизу вдруг начинали тыкать пальцами в небо.
— Мам! Смотри! Там кто-то летит!
— Пап, правда, смотри!
Он снижался чуть ниже, специально мелькал между огнями, оставлял за собой полоску инея — и тут же исчезал. Дети визжали от восторга, взрослые смеялись, думая, что это игра света, иллюзия, воображение. Шалость удавалась, как и всегда.
Но радости в этом было мало.
Когда пошёл снег — настоящий, крупный, мягкий, праздничный, — Джек не приложил к этому ни капли магии. Он сразу понял: это не он. Снег падал тяжёлыми хлопьями, медленно, уверенно, будто сам город решил укрыться белым покрывалом.
Джек опустился в парк.
Он пошёл пешком — редкость для него. Руки в карманах, плечи чуть ссутулены, взгляд скользит по лицам людей. Пары держались за руки. Дети тянули родителей к ёлке. Кто-то фотографировался, кто-то спорил, кто-то просто молчал, глядя на снег.
А он шёл и думал о ней.
О том, как не успел.
О том, как не нашёл.
О том, как время оказалось сильнее даже вечности.
О тои, как же вернуться.
Метель вдруг начала стихать, словно хочет помочь унять эту бурю внутри него.
Не резко — осторожно, будто мир затаил дыхание. Снег замедлился, хлопья повисали в воздухе чуть дольше, чем должны были. Пространство словно растянулось, звук приглушился, шаги стали глухими.
Джек остановился.
Сердце — если бы оно могло биться сильнее — ударило так, что ему показалось, будто мир слышит. Он не обернулся сразу. Он испугался.
Испугался, что это снова воображение. Что это очередная жестокая игра памяти, которая подсовывает ему образ, чтобы тут же отнять. Он боялся поверить — потому что уже слишком много раз надеялся. И тогда из света фонаря вышла она. Спокойно. Просто. Будто всегда была частью этого мира.
Современная куртка, светлая, короткая. Белые джинсы. На плече — французская коса, знакомая до боли. Снег оседал на её ресницах, на прядях волос, таял на щеках. Она шла не спеша, глядя вперёд, и в этом взгляде было столько тихой силы, что Джек перестал дышать.
Он узнал её раньше, чем позволил себе поверить. Не по одежде — мир меняется.
Не по времени — оно давно перестало быть для него ориентиром.
По тишине внутри.
Эльза остановилась под фонарём, будто почувствовала взгляд. Снег продолжал падать, но между ними возникло странное, почти священное пространство — несколько шагов, наполненных слишком многими годами, чтобы пройти их сразу.
Она подняла глаза.
И на мгновение — всего на один удар сердца — в них мелькнул страх. Тот самый, осторожный, взрослый страх человека, который слишком многое потерял, чтобы сразу поверить в чудо.
— ...Джек? — её голос дрогнул. Неуверенно. Почти шёпотом. — Это... правда ты?
Он не ответил.
Он сделал шаг. Потом ещё один. А потом расстояние перестало существовать вовсе.
Джек сгрёб её в объятия так резко и крепко, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду — она снова исчезнет, рассыплется снегом, растворится во времени. Он уткнулся лицом в её волосы, вдохнул — и только тогда позволил себе выдохнуть.
— Я нашёл тебя... — хрипло сказал он. — Я правда... я думал, что опоздал. Навсегда. — Эльза вцепилась в его куртку, пальцы дрожали. Она прижалась к нему лбом, к щеке, к шее — проверяя, настоящий ли он, живой ли, здесь ли.
— Ты пришёл, — повторяла она, и голос ломался. — Ты всё-таки пришёл...
Слёзы покатились сами — тихие, горячие, упрямые. Радость и боль сплелись так тесно, что различить их было невозможно. Джек засмеялся сквозь слёзы, коротко, почти бессильно, и наклонился, целуя её — сначала осторожно, будто боялся спугнуть момент, а потом жадно, отчаянно, как тот, кто слишком долго ждал.
— Сколько... — он отстранился на миг, глядя на неё так, словно пытался вместить взглядом целую вечность. — Сколько времени прошло?
— Достаточно много, что бы успеть проклясть вечность. Какой от неё толк, если ты не со мной. — блондинка всхлипнула, прижимаясь сильнее. Она так много ждала, так много искала.
Они не сразу смогли отстраниться.
Да и не пытались.
Они просто стояли — посреди парка, под мягким светом фонаря, среди людей, которые проходили мимо, не зная, что рядом с ними сходится и снова срастается разорванная временем жизнь. Снег ложился на плечи, на волосы, таял на коже, но ни один из них не замечал холода.
Джек держал Эльзу так, будто мир мог снова отнять её, если он ослабит хватку. Ладони — на её спине, между лопаток, в волосах, в тех самых местах, которые он помнил даже спустя столетия. Он медленно, почти невесомо покачивался, словно убаюкивал не её — себя. Проверял. Убеждался. Она здесь. Настоящая.
Эльза прижималась к нему всем телом, будто вбирала в себя тепло, вес, дыхание. Её руки обвивали его шею, пальцы скользили по плащу, к щеке, к виску — она касалась его снова и снова, как будто боялась, что чувство реальности уйдёт, если она перестанет.
— Ты... настоящий, — выдохнула она, почти смеясь сквозь слёзы.
— Я могу сказать то же самое, — ответил Джек хрипло и наклонился, чтобы снова поцеловать её.
Поцелуи были несинхронные, неловкие, слишком частые — не из страсти, а из нужды. Как дыхание. Как подтверждение жизни. Лоб к лбу. Губы к виску. Щека к щеке. Он ловил её лицо ладонями, а она закрывала глаза каждый раз, когда он касался её, будто мир наконец позволил ей остановиться.
Они отстранялись лишь на секунды — чтобы посмотреть друг на друга. Чтобы убедиться, что черты не расплываются, что глаза всё так же узнаваемы, что улыбка всё ещё та самая.
— Нам нужно... — начал Джек и тут же замолчал.
— Нет, — тихо сказала Эльза и прижалась к нему снова. — Не сейчас.
И он понял.
Это был момент насыщения. Когда слова не успевают за чувствами. Когда сердце догоняет само себя спустя сотни лет бега. Когда вечность вдруг становится слишком тесной, и единственное, что имеет значение — это дыхание другого человека под твоей ладонью.
Они просто стояли.
Снег падал.
Они потеряли счет времени, количество людей, которые прошли мимо.
Она села на скамейку, и Джек тут же опустился рядом, не отпуская её рук. Их пальцы переплелись, будто это было единственное, что удерживало мир на месте. Эльза хотела говорить о том, что так болело и наконец-то её слушатель был рядом.
— Анна... — начала она, и голос сорвался. — Она прожила долгую, счастливую жизнь. Смеялась до последнего. Держала меня за руку, когда... когда уже не могла встать. Она не боялась. Ни тогда. Ни в конце.
Слёзы капали на снег.
— Я была рядом, — прошептала Эльза. — Всегда. Я смотрела, как взрослеют её дети. Как у них появляются свои семьи. Как Кристофф седел... как он всё ещё улыбался мне так же тепло, как в юности.
Джек сжал её ладони сильнее. Обнял, притаил у себя, от мила и сил зла, которые могли её коснуться.
— А потом... — она перевела дыхание. — Потом королевство пало. Не в огне. Не в войне. Просто... время. Люди ушли. Мир изменился. Камни рассыпались. И я осталась. — Она посмотрела на него — и в этом взгляде была такая усталость, что у него сжалось всё внутри.
— Я жила. Долго. Я странствовала. Я пряталась в Ахтохалэн. Я думала, что привыкла к вечности. Но, Джек... — её голос стал тише. — Я никогда не привыкла к отсутствию тебя. Он наклонился и прижал её лоб к своему.
— Я искал, ни дня с тех пор, как ушел в последний раз, не переставал искать. Это было так долго, так мучительно. — сказал он. — Я вернулся туда, где был Эренделл. Там ничего не осталось. Я звал Ахтохалэн — она молчала. Я летал над морями, над пустыми землями, над городами, где никто не знал твоего имени. И каждый раз думал: может, я опоздал. Может, это моя вина.
Эльза покачала головой.
— Нет. — Она прижалась к нему снова. — Мы просто... шли разными тропами одного времени. Я думаю, это наша плата, за возможность исполнять свой долг перед миром. — она шмыгнула носом, — мы познали цену бессмертия.
— Она очень велика, очень ценна и знаешь, — он отстранился, что бы снова утонуть в глазах, по которым тосковал вечность, — я боялся сказать это так долго и так жалел о том, что мне не выпало возможности, — он говорил встревожено и так легко не запинаясь, не стесняясь, показывая намерения, честно. — Когда ты спасла меня, там, на площади, от ранения, которое нанес мне Кромешник, во мне надломилось что-то, что больше никогда не вернулось назад. — он вдохнул, — Эльза, я полюбил тебя всем своим сердцем, я влюбился в тебя, когда ты выстояла, когда провела меня через мою личную трансформацию, когда ты подошла к Кромешнику тогда, сломанному и разбитому, с тех пор не могу унять тепло, которое ты будоражишь во мне. А я, заметь, маг холода. Но ты, Эльза, я люблю тебя, и если это время заберет тебя у меня снова, я не переживу этого. Ты единственная, так которая заставляет меня идти вперед, ты мой свет и холод. — блондинка глядела на него так, словно не могла видеть ничего другого. Она расплакалась, сквозь смех, упала ему на грудь. Дрожа от того, что услышала.
— Джек, — она поцеловала его, притянув к себе, так нежно и тепло, со всей своей лаской. — Ты единственный, кто остался в мире, и я люблю тебя. — она улыбнулась, поцеловав снова, — Я благодарна судьбе, что однажды голос привел тебя к моему дому. — Крепкие объятья сжимали кости и мороз вокруг крепчал.
Они сидели так долго. Под фонарём. Среди падающего снега. Два духа, пережившие века, утраты, выборы — и всё ещё нашедшие друг друга.
И в этот момент мир наконец перестал болеть.
Не потому, что исчезла боль — а потому, что её стало с кем разделить.
— Наведаем Северянина? Рождество, ведь, — отлипает от шеи Эльзы маг, она улыбается.
— Давай, — и в ту же секунду, он подхватывает её на руки, и поднимается вверх, а блондинка держится за него так крепко и знает, что он не отпустит. Больше никогда. Её магия это чувствует...
Рождество идет дальше, даря уют и тепло, готовя всех к новому году. Над городом усиливается снегопад, а это уже дело Хранителя Веселья и Пятого духа, которые, спустя века, сошлись вместе, впереди вечность и в ней они будут вместе.
Я не верю что это сделала, сижу и реву. Спасибо вам большое за всё. Спасибо за любовь к этой работе и за каждый отзыв. Возвращаюсь к Переменам) С уважением, Муза.Целую в плечи и до встречи.Напоминаю, что автор находится тут - https://t.me/+6lDYSzW6_YQ1ZmQy