10-Эпитафия, Еслиб Это Было Возможно
Полностью черная комната. Тьма настолько плотная, что казалось — дышишь ею. Никаких стен, ни потолка, ни пола. Только лампа — старая, тусклая, качающаяся на цепи в пустоте. Её свет образовывал маленький островок серого. В центре — два кресла, стоящих друг напротив друга, как будто готовились принять гостей в театре абсурда.
В одном из них — Противогаз. Голос больше не проходил через радио. Он звучал настоящим — уставшим, глухим, каким-то по-человечески тяжёлым.
— Садись.
Ран — целый. Никакой крови, ни глефы, ни буров, ни механики. Тело — полностью человеческое. Даже лицо, как будто отмыто от всего ужаса. Он осторожно опускается на кресло, смотрит без страха. Молчание между ними повисает — давящее, но не враждебное. Просто странное.
Противогаз заговорил первым.
— Здесь ничего не работает. Ни твои мысли. Ни мои. Ни моя радиация. Видишь? Ты сидишь рядом, и твоя кожа не плавится.
Ран лишь кивнул.
Противогаз помолчал, затем посмотрел прямо.
— Я хотел, чтобы ты услышал. Знал. Что ты не человек. Ты — гибрид. Тебя собрали. Как инструмент. В те времена, когда ЗОНА щё строили свои фронты. Тебя не растили. Тебя не любили. Тебя использовали.
— Я знаю.
— В архивах… — продолжал Противогаз, — было чётко указано. Комбинация плоти и машины. Эксперимент ты.
Ран хмыкнул.
— Я знаю. И знаешь, что самое забавное?
Противогаз слегка поднял бровь.
— Что ты прав. Процентов на тридцать. Всё остальное — оправдания маньяка, играющего в манипулятора.
Противогаз выпрямился в кресле.
— Но... если мы здесь… где мы тогда на самом деле?
— Лимбо.
Он вздохнул, посмотрел вверх, на качающуюся лампу.
— А тела наши, скорее всего, уничтожил взрыв. Значит, не такой ты уж умный, раз ты мертв.
Противогаз отвёл взгляд. Он понял. Просчитался.
Но не это терзало его.
— Я не могу понять одного, — тихо произнёс он. — Как ты, машина, вообще оказался тут? Это же должно быть место для... людей. Душ. Не железа.
Ран посмотрел на него мёртвым, усталым взглядом.
— Не знаю.
Наступила тишина. Та, что наступает только тогда, когда всё сказано, и ничего уже не изменит картину.
Противогаз посмотрел в пол.
— Я сделал больше плохого, чем ты, Ран. Намного больше. — Он поднял взгляд. — Но мы… в одном месте.
Ран усмехнулся.
— Один хрен. Здесь нет моей дочери. Значит, мне тут… делать нечего.
Сначало покапавшись оторвал трубы подсоединеные к сердцу.
После, взял себя за подбородок и шею, и сломал себе шею.