Лёгкая нажива.

Последние сорок восемь часов превратились для Ханны в подобие густого, тягучего сиропа, где время текло мучительно медленно, а каждое мгновение было наполнено гнетущим ожиданием. Воздух, которым она дышала, казался ей отравленным заранее; каждый звук — предвестником шагов, которые придут за ней; каждый взгляд, брошенный на нее в столовой или в коридоре, — взглядом на приговоренного, ведущего отсчет.

Она пыталась следовать совету Ашера — не паниковать. Она глубже дышала, как он и говорил, но воздух был спертым и обжигал легкие. Она пыталась отвлечься на книгу, но буквы расплывались перед глазами, складываясь в одно лишь слово: «процедура».

Ашер вел себя как обычно — угрюмо, отстраненно, погруженный в себя. Но в его молчании теперь чувствовалась какая-то новая, напряженная нота. Он не грубил ей, не прогонял. Иногда она ловила на себе его быстрый, оценивающий взгляд, словно он проверял ее состояние, как проверяют тетиву лука перед выстрелом. Он был ее единственным ориентиром в этом безумии, ее личным, колючим и невероятным проводником в мир боли, в который ей предстояло войти.

Утро дня «Х» началось не с солнечного луча, а с тяжелого, свинцового чувства в животе. Ханна проснулась еще до того, как зажегся тусклый свет в коридоре, и уже не могла заснуть. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как Ашер ровно дышит во сне. Ей вдруг страшно захотелось, чтобы он не просыпался. Чтобы этот момент, последний момент перед неизвестностью, длился вечно.

Но он проснулся. Резко, как всегда, с тихим вздохом и потягиванием, от которого он тут же поморщился — спина все еще давала о себе знать. Его зеленые глаза, еще мутные от сна, сразу же нашли ее.

— Ну что, Бекхарт, — его голос был хриплым от сна. — День твоего посвящения настал. Готова стать полноправным членом нашего клуба самоубийц?

Она хотела ответить что-то остроумное или хотя бы просто кивнуть, но смогла лишь беззвучно пошевелить губами. Комок в горле был таким огромным, что перекрывал кислород.

Ашер приподнялся на локте, изучая ее. —Слушай сюда, — сказал он тише, уже без следов насмешки. — Помни, что я говорил. Не смотри им в глаза. Дыши. И не сопротивляйся. Чем сильнее дергаешься, тем больше вводят. Это не больно. Это... неприятно. Как сильное похмелье или грипп. Твое тело будет не твоим. Но ты внутри останешься. Главное — помни это. Ты внутри. И это пройдет.

Он говорил это с такой простой, суровой уверенностью, что ее страх на секунду отступил, уступив место странному спокойствию. Он знал. Он проходил через это. И он выжил. Он был живым доказательством того, что это можно пережить.

— Хорошо, — прошептала она, и на этот раз голос ее послушался.

Завтрак она не ела. Ей было нельзя. Она сидела на кровати и смотрела, как Ашер методично, без всякого удовольствия, уплетает свою порцию. Еда пахла для нее теперь иначе — не питанием, а чем-то чужим, ненужным.

Ровно в девять тридцать, как и предупреждал Марк, дверь открылась. В проеме стоял не санитар, а Катерина. В ее руках был все тот же планшет, а взгляд был холодным и пустым, как всегда.

— Бекхарт, Ханна. Следовать за мной, — произнесла она ровным, лишенным всякой интонаций голосом.

Сердце Ханны ушло в пятки. Ноги стали ватными. Она бросила последний, панический взгляд на Ашера. Он не смотрел на нее. Он уставился в тарелку, его лицо было каменной маской. Но его кулак, лежащий на колене, был сжат так, что кости побелели.

Это зрелище придало ей сил. Он не показывал вида, но он волновался. За нее. Это стало тем якорем, который не дал ей раствориться в чистом ужасе.

Она поднялась с кровати и на дрожащих ногах пошла к двери. Проходя мимо его кровати, она почувствовала, как его рука на мгновение, на одно короткое мгновение, коснулась ее пальцев. Быстро, почти неосязаемо. Это не было лаской. Это было что-то вроде: «Иди. Ты сможешь».

Потом дверь закрылась, и она осталась одна в коридоре с Катериной.

— Пойдем, — сказала Катерина, разворачиваясь и направляясь вглубь здания.

Ханна последовала за ней, стараясь дышать глубже, как завещал Ашер. Коридоры, уже знакомые, казались теперь другими — более длинными, более темными, более зловещими. Они шли мимо дверей, за которыми, она знала, жили другие такие же, как она. Мимо зоны рекреации, где сейчас, наверное, сидели Оливия, Клара, Исаак и Мия, и молча думали о ней.

Они свернули в другой коридор, который вел в ту часть здания, куда ее еще не водили. Воздух здесь пахл иначе — резче, стерильнее, с примесью какого-то сладковатого химического запаха, от которого слезились глаза. Стены были выкрашены в глянцевую светло-зеленую краску, а пол блестел, как в больнице.

Катерина остановилась у одной из дверей без опознавательных знаков.
— Переоденься в то и жди, — бросила Катерина, указывая на сложенный на табурете комплект бесформенной белой одежды из грубой ткани, похожей на мешковину. Потом она вышла, и дверь закрылась, оставив Ханну одну.

Комната была маленькой и абсолютно пустой, если не считать табурета и еще одной двери напротив. Свет был очень ярким и холодным. Ханна дрожащими руками стала раздеваться. Воздух холодил кожу. Она надела предложенную одежду. Та была безразмерной, колючей и пахла резким дезинфицирующим средством. В кармане она нащупала что-то твердое и круглое. Достала — это был белый пластиковый браслет с штрих-кодом и надписью «BECKHART, H. TT-1».

Ее сердце сжалось. Она стала просто номером. Просто объектом с меткой.

Она не знала, сколько просидела так на табурете, сжимая в руке браслет и пытаясь не думать, не чувствовать. Она думала о маме. О своем зайце, оставшемся под подушкой. О совете Ашера. О его руке, коснувшейся ее пальцев.

Наконец вторая дверь открылась. В проеме стоял незнакомый мужчина в белом халате, с маской на лице. За его спиной виднелось ярко освещенное помещение, заставленное непонятной аппаратурой.

— Заходите, — произнес он безразличным голосом.

Ханна вошла, чувствуя, как подкашиваются ноги. Комната была просторной и холодной. В центре стояло что-то вроде стоматологического кресла, но более массивное, с мягкими ремнями для фиксации рук и ног. Повсюду мерцали экраны, тихо гудели насосы, по стенам вились разноцветные провода и трубки. Воздух был насыщен запахом озона и чего-то металлического.

Возле кресла суетились двое людей в халатах и масках. Они не смотрели на нее. Они проверяли показания на мониторах, что-то регулировали.

— Ложитесь, — сказал тот, кто впустил ее.

Ханна медленно подошла к креслу. Пластик был холодным даже сквозь грубую ткань ее одежды. Она легла, и ее тело мгновенно утонуло в слишком мягком материале. Он обволакивал ее, словно пытаясь поглотить.

Один из лаборантов, не глядя ей в глаза, быстрыми, точными движениями пристегнул ремни на ее запястьях и лодыжках. Они не были затянуты слишком туго, но и не давали пошевелиться. Другой наложил ей на грудь магнитные датчики, что казались ледяными даже через ткань.

— Не двигайтесь, — раздался голос из динамика где-то сверху.

Ханна зажмурилась. Она пыталась дышать, но грудь сковывала паника. Она чувствовала каждое прикосновение холодных пальцев, каждый звук аппаратуры, который казался ей предсмертным хрипом.

Потом один из лаборантов подошел к ее голове. В его руке был шприц с длинной, тонкой иглой и прозрачной жидкостью. Ханна стала панически дышать, ее глаза забегали....иголки и инородные предметы под кожей, вот что было ее огромным страхом.

— Для катетера, — безразлично произнес он, обращаясь не к ней, а к своему напарнику. — Держи.

Она почувствовала острый укол в внутренний сгиб локтя. Боль была короткой и резкой. Потом ощущение инородного тела, входящего в вену. Она застонала, не в силах сдержаться.

— Тихо, — сказал тот же лаборант, уже закрепляя катетер пластырем. — Все нормально.

Но ничего нормального не было. Она была привязана, к ней подключили какую-то трубку, в ее тело воткнули иглу.

Потом в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гудением приборов. Лаборанты отошли к своим мониторам. Ханна лежала с закрытыми глазами, вся превратившись в слух. Она ждала. Ждала боли, ждала ужаса, ждала того, что описавал Ашер.

Но ничего не происходило.

Минуту. Две. Пять.

Она осторожно приоткрыла глаза. Лаборанты стояли спиной к ней, что-то обсуждая тихими голосами, глядя на графики.

Через время она почувствовала легкий, едва заметный толчок в вене. Не боль, а скорее ощущение прохлады, растекающейся по руке. Пахло странно — сладковато и горько одновременно, прямо в носу, будто кто-то поднес к лицу вату, смоченную в чем-то химическом.

Потом... потом началось.

Сначала просто закружилась голова. Легко, как после пары глотков вина. Потом мир поплыл. Яркий свет на потолке расплылся в мутное пятно. Звуки аппаратуры стали отдаленными, приглушенными, словно доносились из-под толстого слоя воды.

Она пыталась сконцентрироваться на чем-то, но мысли уплывали, как дым. Она вспомнила совет Ашера: «Ты внутри останешься». Она изо всех сил пыталась ухватиться за это. «Я внутри. Это не я. Это просто мое тело».

Но ее тело больше не слушалось. Оно стало тяжелым, ватным, чужим. Веки налились свинцом. Она пыталась пошевелить пальцами, но не могла понять, подчинились они ей или нет.

Потом пришла тошнота. Медленная, ползучая, подкатывающая волнами от самого желудка. Не острая, не резкая, а тошнотворно-навязчивая, как при сильной качке на корабле. Во рту стало горько и обильно выделялась слюна.

Она застонала, пытаясь повернуть голову набок, на случай если ее вырвет, но ремни удерживали ее. Паника, тупая и замедленная, попыталась подняться где-то на задворках ее сознания, но не могла пробиться через барьер химической апатии, окутавшей ее разум.

— Показатели в норме, — донесся откуда-то издалека голос одного из лаборантов. — Увеличиваем дозу.

Второй толчок в вене был сильнее. Холодок сменился жаром, который разлился по телу. Головокружение усилилось. Стены комнаты заплясали, поплыли, закрутились в воронку. Звуки слились в один монотонный, навязчивый гул.

Тошнота накатила с новой силой. Ханна сглотнула, чувствуя, как подкатывает к горлу. Ее стало рвать. Спазмы сжали желудок, ее выкрутило, и теплая, кислая жидкость хлынула изо рта на плечо, на грудь, заливая ткань одежды. Она не могла даже нормально повернуться, чтобы сделать это аккуратно.

Лаборанты не смутились. Один из них что-то отметил на планшете. Другой подошел и без всяких эмоций вытер ее лицо и шею влажной салфеткой. Его прикосновения были механическими, быстрыми, но аккуратными.

Третий этап. Новая волна жара. Теперь ее бросало то в жар, то в холод. Она вся дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Зрение почти полностью отказало — она видела лишь размытые цветные пятна. Слух то пропадал совсем, то возвращался на секунду, и она слышала обрывки фраз: «...тахикардия... в пределах нормы...», «...температура скачет...», «...зафиксировать реакцию...».

Ее разум отключился. Не было больше мыслей, не было страха, не было надежды. Было только тело, захлебывающееся в море химической грязи, тело, которое мутило, трясло и рвало помимо ее воли. Она потеряла счет времени, пространству, самой себе.

Очнулась она от резкого, болезненного ощущения. Кто-то убрал катетер из ее вены. Она weakly открыла глаза. Комната все еще плыла, но свет уже не резал глаза. Лаборанты отстегивали ремни.

— Все, — сказал один из них. — Можете вставать. Осторожно.

Они помогли ей сесть. Голова закружилась с такой силой, что ее снова едва не вырвало. Все тело ломило, как после сильнейшего гриппа. Она была мокрая, липкая от собственной рвоты и пота, и страшно, до костей, продрогшая.

Ей помогли встать на дрожащие, ватные ноги и повели обратно в ту маленькую комнатушку. Ее одежда лежала на табурете.

— Приведите себя в порядок. Одевайтесь. Вас отведут обратно, — сказал тот же безразличный голос, и дверь закрылась.

Она стояла, прислонившись к стене, и пыталась отдышаться. Тошнота все еще подкатывала волнами. Во рту стоял мерзкий, горько-кислый вкус. Она намочила под краном уголок своего рукава и попыталась протереть лицо, шею, тело, руки. Вода была ледяной и немного освежила.

Одеваясь в свою пижаму, она чувствовала, как ткань неприятно липнет к еще влажной коже. Каждое движение давалось с огромным трудом. Она была пустой, выпотрошенной, как рыба.

Дверь открылась. В проеме стоял санитар. —Пошли.

Он не предлагал помочь. Он просто повернулся и пошел, а она, как тень, поплелась за ним по коридорам. Ноги подкашивались, голова раскалывалась, в висках стучало. Она с трудом узнавала знакомые повороты. Люди, мелькавшие в коридорах, казались ей бесплотными тенями.

Наконец они дошли до ее двери. Санитар открыл ее и отступил, пропуская ее внутрь.

Комната встретила ее привычной полутьмой и тишиной. Ашер сидел на своей кровати, спиной к ней, и что-то читал в потрепанном журнале. Он не обернулся, когда она вошла.

Ханна молча, медленно, как глубоко больная, добрела до своей кровати и рухнула на нее лицом в подушку. Она лежала, не двигаясь, вся погрузившись в физическое страдание. Ее тошнило, голова гудела, все тело ныло и дрожало.

Прошло несколько минут. Потом она услышала, как Ашер отложил журнал. Скрипнули пружины его кровати. Шаги. Он подошел к ее тумбочке, постоял там секунду, потом вернулся к своей кровати.

Через мгновение что-то мягкое и прохладное легло ей на затылок. Это была влажная тряпка. Рядом на тумбочку он поставил пластиковый стаканчик с чистой водой.

Он не сказал ни слова. Не спросил, как она. Не произнес «я же предупреждал». Он просто сделал то, что было нужно. Даже его молчаливое присутствие на своей кровати, тот факт, что он не ушел, был сейчас для нее большей поддержкой, чем любые слова.

Она не могла пить. Мысль о том, чтобы что-то проглотить, вызывала новый приступ тошноты. Она просто лежала с влажной тряпкой на голове и старалась просто дышать, переживая один бесконечный момент за другим.

Так прошло, возможно, полчаса. Потом ее снова начало рвать. Она с трудом поднялась и, пошатываясь, побрела к раковине. Ее вывернуло скудной, горькой желчью — есть ей сегодня не давали. Она стояла, содрогаясь от спазмов, опираясь о холодный металл раковины.

Когда спазмы прошли, она подняла голову и поймала свое отражение в потускневшем металле крана. Лицо было мертвенно-бледным, под глазами — темные, почти черные круги. Губы потрескались. Волосы слиплись. В глазах стояла пустота и животный ужас.

За ее спиной раздался тихий звук. Она обернулась. Ашер стоял у своей кровати и протягивал ей ту самую металлическую фляжку, которую принес Марк. В его глазах не было ни жалости, ни брезгливости. Был лишь холодный, практичный расчет.

— Маленькими глотками, — сказал он коротко. — Просто смачивай горло. Или вырвет снова.

Она молча взяла фляжку. Руки дрожали. Она сделала крошечный, осторожный глоток. Прохладная вода показалась ей нектаром. Она смочила пересохший, горький рот и, боясь сделать больше, отдала фляжку обратно.

Он взял ее, завинтил крышку и спрятал обратно в шкафчик. Потом вернулся на свою кровать и снова уткнулся в журнал, демонстративно давая ей понять, что больше беспокоить ее не будет.

Ханна доплелась до кровати и снова рухнула на нее. Физическое состояние было ужасным, но теперь, сквозь туман тошноты и слабости, начало пробиваться осознание. Она выжила. Она прошла через это. И Ашер был прав — это не было больно, как у него. Это было... отвратительно. Это было насилие не над плотью, а над самой ее сутью, над контролем над собственным телом.

Но она выжила.

И он был здесь. Он помог. Молча, грубо, без сантиментов — но помог.

Она повернулась на бок, лицом к его кровати. Он сидел, подперев голову рукой, и делал вид, что читает. Свет от лампы падал на его профиль, на длинные темные ресницы, на упрямый подбородок.

И в этот момент, в момент физического страдания и морального опустошения, ее сердце сжалось от нового, щемящего чувства. Не благодарности. Не жалости. Чего-то гораздо более сложного и глубокого.

Она закрыла глаза, прижалась лицом к прохладной подушке и, наконец, погрузилась в тяжелый, беспокойный, но исцеляющий сон, что был черным и бездонным, как смола. Ханна проваливалась в него с головой, и лишь изредка спазмы тошноты или ледяная дрожь выдергивали ее на поверхность на пару секунд, чтобы она, не открывая глаз, могла понять — да, она все еще здесь, в своей кровати, и это отвратительное состояние — реальность.

Когда она наконец открыла глаза, комната была залита ровным, спокойным светом. Не утренним, а скорее послеобеденным. Она пролежала в забытьи несколько часов. Голова все еще раскалывалась, но уже не так пульсирующе-остро, а тупо и давяще, как будто ее набили ватой. Тошнота отступила, оставив после себя слабость и горький привкус во рту.

Первое, что она увидела, повернув голову на подушке, был Ашер. Он не сидел на кровати, а стоял у тумбочки, расставляя на ней что-то. Его спина была к ней, и он что-то негромко, себе под нос, бормотал, явно не в духе.

— ...и где этот идиот-санитар... должны были уже час назад... черт знает что...

Он обернулся, и его взгляд упал на нее. На секунду его нахмуренное лицо смягчилось.

— Ну, выглядишь уже не как привидение, а как его бледная родственница, — констатировал он, подходя ближе. — Можешь сидеть?

Ханна слабо кивнула и с трудом приподнялась на локтях. Мир поплыл, но не так сильно, как раньше. Ашер исчез из поля зрения и через мгновение вернулся с тем самым пластиковым стаканчиком.

— Пей. Маленькими глотками. Не торопись.

Она взяла стакан дрожащими руками и сделала несколько осторожных глотков. Вода была прохладной и невероятно вкусной. Она смывала ту самую горечь, принося облегчение.

— Спасибо, — прошептала она, возвращая ему стакан.

— Не за что, — буркнул он, отставляя его. — Меня тут за твою сиделку назначили, видимо.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла не Катерина и не обычный санитар, а пожилая женщина в белом халате, но без медицинских нашивок. Ее лицо было серьезным, но не жестким, а скорее усталым, привыкшим ко всему. Она катила перед собой небольшую тележку.

— Ну что, наша новая пациентка очнулась? — произнесла она грудным, низким голосом. — Давайте-ка посмотрим на тебя.

Она подкатила тележку к кровати Ханны. На ней стоял аппарат для измерения давления, термометр и несколько баночек.

— Я — тетя Лида, из лазарета, — представилась она, накладывая манжету на руку Ханны. — Со мной, детка, не бойся. Все у вас будет хорошо. Дыши ровно.

Пока она меряла давление и температуру, Ханна заметила, что на тележке стоит еще и небольшой термос, таблеточки в упаковке и аскорбинки, похожие на те, что мама приносила из аптеки иногда.

— Давление низковато, но для после процедуры — норма, — заключила тетя Лида, снимая манжету. — Температура в порядке. Вот, выпей это. — Она налила из термоса в крышечку немного теплого, сладковатого компота из сухофруктов. — Для желудка. И эти две таблетки — от головы. Пройдет быстро.

Ханна послушно выпила и то, и другое. Действительно, сладкий компот и забота простой, доброй женщины действовали лучше любого лекарства.

— А теперь смотри-ка, что тебе привезли, — тетя Лида убрала медицинские приборы и сняла с нижней полки тележки аккуратно сложенную стопку вещей. — Новое белье, новая пижамка — посмотри, какая мягкая, с зайчиками, — она показала на мелкий рисунок на светло-голубой ткани. — И коврик вот этот постелишь у кровати, чтобы ногам тепло было. И... — она понизила голос, с легкой ухмылочкой, — кое-что для красоты. Девчонки наши любят.

Она достала из кармана халата небольшую тканевую шкатулочку в цветочек и две заколки-невидимки с маленькими белыми бантиками. — Спрячь, чтобы не растащили. Это тебе за смелость.

Ханна взяла подарки с изумлением. Она ожидала всего чего угодно — равнодушия, боли — но не этого. Не этой почти материнской заботы со стороны системы, которая всего несколько часов назад издевалась над ней.

Тетя Лида убрала тележку. — Ну, все. Отдыхай. Обед тебе особый принесут, легкий. Выздоравливай. — И она выкатила свою тележку, оставив в комнате запах лекарств и лаванды от белья.

Ханна переоделась в новую пижаму. Ткань и правда была невероятно мягкой и приятной к телу. Она постелила новый коврик, трогая его пальцами ног. Потом взяла шкатулку и заколки. Это были простенькие, дешевые вещи, но здесь, в этой комнате, они казались бесценным сокровищем. Она спрятала их в тумбочку, рядом с плюшевым зайцем.

Ашер, наблюдавший за всей сценой с каменным лицом, наконец хмыкнул:

— Ну вот, теперь ты официально принята в клуб. Получила свои первые подачки. Добро пожаловать в систему, Бекхарт.

Но в его голосе не было прежней язвительности. Была какая-то усталая констатация факта.

Вскоре принесли обед. На подносе Ханны была легкая, но на удивление аппетитная еда: куриный бульон с вермишелью, паровая котлетка из индейки, тертая морковь с каплей меда и компот. Все было свежим, теплым и пахло именно едой, а не больничной столовой. Какие бы тут не были минусы, но кормят всегда прекрасно.

Ашеру принесли его обычный рацион: большую порцию тушеной говядины с гречей, творожную запеканку и два сладких сырника с джемом. И, что было необычно, небольшую порцию какого-то острого соуса в мисочке, который он сразу же с удовольствием вылил на мясо.

— Что, не смотришь с голодными глазами? — поинтересовался он, с аппетитом уплетая свою порцию.

— Нет, — честно ответила Ханна, медленно съедая ложку бульона. Ей действительно не хотелось его еды. Ее собственный обед казался ей сейчас идеальным и она добавила задрав нос. — Моё вкуснее.

Он кивнул, удовлетворенный ответом. — Так и должно быть. Тебя не травят, тебя... калибруют. Подстраивают. Чтобы ты выжила и была пригодна для следующего раза. А для этого нужно хорошо кормить и создавать иллюзию заботы. Работает безотказно. — Он ткнул вилкой в свой сырик. — Вот и я это мясо жру не потому, что обожаю гречку, а потому что после процедуры только оно и помогает мышцам восстановиться. А сладкое... — он на мгновение задумался, — сладкое просто приятно. И калории нужны. Им выгодно, чтобы мы были в порядке.

Ханна слушала его и ела свой бульон. Да, это была система. Да, это была расчетливая забота. Но от этого куриный бульон не становился менее вкусным, а новая пижама — менее мягкой. Это было странное, двойственное чувство — понимать манипуляцию и в то же время быть ей благодарной.

После обеда она снова задремала, и на этот раз сон был более спокойным и глубоким. Ее разбудили шаги в комнате. Открыв глаза, она увидела, что Ашер стоит посреди комнаты и делает легкую растяжку, очень осторожно и медленно, явно прислушиваясь к своей спине.

— Ты куда? — спросила она, все еще сонным голосом.

— На прогулку, мамочка, — отозвался он, не оборачиваясь. — Мне тоже нужно восстанавливаться, а не валяться целый день, как некоторым. — Но в его тоне не было зла. — Ты как, уже можешь передвигаться или еще нет?

Ханна прислушалась к себе. Голова почти не болела. Слабость осталась, но уже не та, что валит с ног. Тошноты не было.

— Думаю, да, — сказала она, садясь на кровати.

— Ну и отлично. Одевайся. Сидеть тут целый день — с ума сойти можно.

Она надела тапочки и встала. Ноги поддержали ее. Она даже постелила свой новый коврик ровненько, испытывая странное удовольствие от этого маленького акта обустройства своего угла.

Они вышли в коридор. День был в самом разгаре, и из зала рекреации доносились приглушённые голоса. Заходя туда, Ханна почувствовала себя немного неловко, как новичок, вернувшийся после больничного.

Первой ее заметила Оливия. Она сидела на диване с книгой, но тут же ее отложила.

— Ханна! Ты уже на ногах! — она улыбнулась своей солнечной улыбкой, но в глазах читалась осторожность. — Ну как ты? Говорили, у тебя сегодня... ну, тот самый тест.

К ней тут же подошли Клара и Мия. Даже Исаак оторвался от своего угла и посмотрел на нее с интересом.

— Да, — ответила Ханна, чувствуя, как немного краснеет от всеобщего внимания. — Вроде... ничего. Тошнило сильно, голова болела. Сейчас уже лучше.

— А тебя... били? — тихо, с ужасом спросила Мия.

— Нет-нет, — поспешно ответила Ханна. — Ничего такого. Просто... вводили что-то. Стало очень плохо. Но не больно.

По лицам девочек пробежало облегчение. Они уже слышали истории о процедурах друг друга, и каждая ждала своей участи с ужасом.

— Мне тоже скоро, — вздохнула Клара, с тоской глядя на свои идеально подпиленные ногти. — Термотест. Говорят, как в сауне, только хуже. Буду как рак вареный.

— Зато тебе потом, наверное, мороженое принесут, — с легкой завистью сказала Оливия. — Мне после моего холода вообще ничего не хотелось, кроме как спать.

Ашер, стоявший поодаль и перекидывавшийся парой слов с Лео, обернулся на их разговор.

— Не пугайте девочку, — сказал блондин с притворной суровостью. — Ей и так тошно было. Бекхарт, иди сюда, с нами. Будешь на старших равняться, а не на этих паникерш.

Его тон был грубоватым, но приглашение — очевидным. Ханна, смущенно улыбнувшись подругам, пошла к нему. Лео, высокий блондин. Корянистый полненький, но высокий парнишка с кличкой Бульдог и Ашер стояли вместе, спокойно реагируя на Ханну в своем кругу.

— Ну что, выжила? — спросил Бульдог без лишних церемоний.

— Вроде того, — ответила Ханна.

— Ашер говорил, тебя этот, который с вами приехал...Марк, вроде, навещал с гостинцами, — продолжил Лео, и в его голосе прозвучал неприкрытый интерес. — Правда, что ли? Он там теперь при деньгах, что ли?

Ханна почувствовала себя неловко. Она не хотела обсуждать подарок Марка, особенно при Ашере.

— Принес фляжку и батончики, — коротко сказала она. — На всякий случай.

Ашер фыркнул, но ничего не сказал, лишь продолжил разминать шею.

— Наглец, — усмехнулся Лео. — Обживается. Ну ничего, посмотрим, как долго он там продержится.

Разговор перекинулся на тренировки, на расписание процедур у других ребят. Ханна стояла рядом и слушала. Ее все еще немного шатало, и она чувствовала себя немного чужой в этом разговоре, но в то же время... своей. Она прошла испытание. Она была одним из них. И это чувство принадлежности, пусть и к такому странному и страшному клубу, было теплым и обнадеживающим.

Потом они разошлись по своим делам. Ашер пошел заниматься на немного подремонтированный турник, а Ханна вернулась к девочкам. Они уже устроили нечто вроде совета и разглядывали ее новые заколки с бантиками, перешептываясь и восхищаясь.

Вечером, вернувшись в комнату, Ханна обнаружила на своей тумбочке новый подарок. Небольшую, красивую керамическую кружку с тем самым голубовато-серым зайчиком, очень похожим на того, что был на ее пижаме. Внутри лежал пакетик с ароматным травяным чаем с мятой и ромашкой.

Она взяла кружку в руки. Она была тяжелой, приятной на ощупь. Никакой записки не было. Она не понимала, от кого это. От системы. От Катерины? От тети Лиды? Неважно. Это был еще один кирпичик в стене той самой расчетливой заботы.

Она поставила кружку на тумбочку, рядом с зайцем. Комната уже не казалась такой убогой и чужой. С новым бельем, ковриком, заколками и этой кружкой в ней появилось что-то от дома. Что-то личное.

Ашер, видя ее взгляд, лишь покачал головой.

— Ну все, пропала ты, Бекхарт. Тебя купили за бантики и керамику. Теперь ты наш человек до конца.

Но она поймала на его лице не осуждение, а скорее... понимание. Он тоже через это проходил. Он тоже знал, как приятно иметь в этом аду что-то свое, пусть и подаренное тюремщиками.

Перед сном она заварила тот самый чай. Аромат мяты и ромашки наполнил комнату, перебивая запах пыли и антисептика. Она пила его маленькими глотками, сидя на кровати, и смотрела, как Ашер делает последние упражнения на растяжку перед сном.

Ей было все еще нехорошо. Слабость давала о себе знать. Но самый страшный день был позади. Она выжила. И ее окружали не только голые стены, но и маленькие знаки внимания, и странная, колючая поддержка того, кто был по ту сторону комнаты.

И этот вечер был не про боль и страх. Он был про тихое восстановление. Про теплый чай. Про мягкую пижаму. Про молчаливое присутствие другого человека, который, в своем стиле, переживал за нее.

И это было куда больше, чем она могла ожидать от этого места.