Лёгкая нажива.

Ночь, последовавшая за днем объявления приговора, была долгой и беспросветной. Ханна не спала. Она ворочалась на скрипучем матрасе, прислушиваясь к каждому шороху в кромешной тьме. Ее пальцы вновь и вновь перебирали скудные пожитки в шкафу: несколько платьев, джинсы, теплый свитер — все это пахло домом, другим, невозвратным миром. Она пыталась расставить вещи так, чтобы ее уголок хоть отдаленно напоминал что-то привычное, уютное, но серая бетонная стена и пыльный шкаф лишь подчеркивали тщетность этих попыток. Она повесила на дверцу шкафа крошечное, привезенное из дома зеркальце в пластиковой оправе — жалкий островок нормальности в море абсурда.

Изредка тишину разрывали негромкие, сдавленные звуки с соседней кровати. Ашер ворочался, его дыхание временами сбивалось на короткий, болезненный хрип, когда он, видимо, во сне нечаянно касался спиной матраса. Он переворачивался с тихим стоном, пытаясь найти положение, в котором свежие синяки и старые шрамы причиняли бы меньше боли. Эти звуки, такие человеческие и уязвимые, странным образом успокаивали Ханну. Она была не одна в своем беспокойстве.

Примерно в семь утра, когда тусклый серый свет едва начал пробиваться через решетку вентиляции под потолком, Ашер проснулся. Это не было резким пробуждением. Он застонал, медленно, с видимым усилием поднялся и сел на краю кровати, опустив голову в ладони. Его пальцы вцепились в темные волосы, спутанные после беспокойной ночи. Он сидел так несколько минут, абсолютно неподвижно, лишь его спина напряженно вздымалась при каждом глубоком, прерывистом вдохе. Он казался сломленным, подавленным — совсем не тем язвительным, уверенным в себе грубияном, каким представал днем. Не сказав ни слова, даже не взглянув в ее сторону, он поднялся, его движения были скованными, осторожными, и вышел из комнаты, притворив за собой дверь.

Спустя какое-то время, когда Ханна уже сидела на своей кровати, обхватив колени, в дверь постучали. Легко, но настойчиво. Она вздрогнула, затем быстро вскочила и открыла.

На пороге стояла Катерина. Ее белый халат был безупречно чист, а длинная, словно живая, коса лежала на груди. Ее холодные, светло-серые глаза бесстрастно скользнули по Ханне. —Доброе утро, — тихо, почти беззвучно выдохнула девушка, инстинктивно отступая на шаг. —Вы что-то хотели? — добавила она, ее взгляд на мгновение отвлекся на коридор. В нескольких метрах от ее двери, прислонившись к стене, стоял Ашер. Он о чем-то негромко, но оживленно разговаривал с другим парнем — высоким, худощавым блондином с уставшим лицом. Ашер жестикулировал, его поза выражала привычную уверенность, будто и не было той утренней слабости.

— Да, пойдемте со мной, — без всяких приветствий сказала Катерина. Ее рука с холодными, тонкими пальцами легла Ханне на лопатку и мягко, но неумолимо повернула ее, направляя вглубь коридора. Прикосновение было ледяным и безличным, как прикосновение инструмента.

Кабинет, куда ее привели, был небольшим, без окон, и напоминал кабинет врача в самой убогой поликлинике: голые стены, металлический стол, несколько стульев. Внутри уже были Клара и Исаак. Клара, бледная как полотно, теребила край своей пижамы, ее взгляд был пустым и отрешенным. Исаак стоял прямо, его поза была неестественно напряженной, а за стеклами очков глаза лихорадочно бегали по комнате, запоминая каждую деталь. Через пару минут дверь открылась, и в комнату втолкнули Мию. Она вошла, съежившись, ее глаза были красными от слез, а губы дрожали. Вслед за ней в кабинет вошел тот самый мужчина — тот, что вел мальчика с ожогами. Высокий, угрюмый, в таком же, как у Катериной, белом халате, запачканном желтоватыми пятнами. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, а взгляд тяжелый, усталый. Он пахнет формалином и чем-то металлическим.

Он откашлялся, сухим, лающим кашлем, и начал говорить, глядя куда-то поверх их голов. Его голос был монотонным, лишенным всяких интонаций, будто он зачитывал сводку погоды.

— Здравствуйте. Результаты ваших анализов готовы. Я думаю, вы уже в курсе, что на основании этих результатов вам будут назначены специальные процедуры. Они будут проводиться с периодичностью раз в месяц. — Он сделал паузу, скользнув взглядом по их испуганным лицам, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Итак, процедуры, которые вам назначены, следующие: Пациент Мия Кархнац— Камера сенсорной депривации. Пациент Исаак Дахцван— Исследование когнитивных функций под воздействием психоактивных препаратов. Пациент Ханна Бекхарт— Тест на толерантность к широкому спектру токсинов. Пациент Клара Зенхцен— Испытание на тепловую переносимость в экстремальных условиях. Со всеми подробностями вас ознакомят непосредственно перед процедурой.График будет составлен и доставлен в ваши комнаты сегодня вечером. На сегодня все. Отдыхайте.

С этими словами он развернулся и вышел, не дожидаясь вопросов. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком.

В комнате повисла гробовая тишина, густая, давящая. Исаак машинально обнял за плечи дрожащую, как осиновый лист, Мию, которая уткнулась лицом в его плечо, пытаясь заглушить рыдания. Ханна стояла, ощущая, как пол уходит из-под ног. Слова «токсины», «терпимость» отдавались в ее ушах оглушительным звоном. Ее разум отчаянно цеплялся за одну мысль: где Марк? Почему о нем ничего не сказали? Надо было спросить, надо было кричать, требовать!

Клара, побледневшая еще сильнее, с отвращением сморщила свой идеальный носик. —Не знаю, что нас ждет, но звучит это все крайне неприятно, — с фальшивой, натянутой небрежностью произнесла она, ее взгляд метнулся по комнате в поисках хоть какой-нибудь отражающей поверхности, чтобы проверить, не испортился ли ее образ от пережитого шока.

— Неприятно?! — голос Ханны сорвался на визгливый, истеричный фальцет, который она сама не узнала. — Ты вообще с местными общалась? Ты видела этих детей? Мы не в неприятности попали, Клара, мы в аду! Ты это понимаешь?!

От ее крика Мия громко всхлипнула, заливаясь новыми слезами, а Исаак лишь сжал ее сильнее, его взгляд, полный безысходности, был устремлен в одну точку на стене.

— Я это прекрасно понимаю! — огрызнулась Клара, но в ее голосе уже слышалась паника, которую она тщетно пыталась скрыть за маской высокомерия. — Но что мы можем сделать? Если у тебя есть гениальные идеи, давай, делись с народом, не томи!

— Я видел сегодня Марка, — тихим, монотонным, на удивление спокойным голосом перебил их Исаак. Его слова прозвучали как удар гонга в натянутой тишине.

Все взгляды устремились на него. —Он сегодня рано утром шел за Катериной. В сторону второго крыла. Со всеми своими вещами, — продолжил он, поправляя очки нервным, отработанным движением.

— Его... переселили? — прошептала Ханна, и ледяная рука сжала ее сердце. — Но почему? Второе крыло... туда же пациентам вход запрещен... Почему его туда?

— Точно не затем, чтобы подарить ему отдельные апартаменты с видом на сад, — мрачно констатировал Исаак. — Я не знаю причин. Но если что... будьте осторожны. Со всеми. — Он посмотрел на каждого из них по очереди, и в его обычно ясных, умных глазах читалось предостережение.

Примерно через десять минут, исчерпав все возможные и невозможные версии, они молча разошлись. Возвращение в свою комнату было похоже на возвращение в камеру смертника. Ханна плюхнулась на кровать, сжалась в комок и прижала к груди плюшевого зайца, впитывая его успокаивающий, почти улетучившийся запах дома.

Вскоре в комнату вошел Ашер. Он сразу заметил гнетущую тишину и неестественную неподвижность девушки. Он видел, как утром ее забрала Катерина, и теперь ее подавленное состояние, отсутствие навязивых вопросов и привычного любопытного взгляда, устремленного на него, говорили сами за себя. Он молча подошел к своему шкафчику, отыскал маленькую баночку с бесцветной мазью и принялся втирать ее в воспаленную кожу на запястье.

— Вам назначили процедуры, я угадал? — спросил он наконец, его голос был на удивление ровным, без привычной колючей насмешки.

— Да, — односложно, уткнувшись лицом в зайца, ответила Ханна.

Ашер поднял бровь, на мгновение остановившись. Краткость была не в ее стиле. Он повернулся к ней, облокотившись на шкаф. —И что же, тебе выпал счастливый билет? — поинтересовался он, его тон был скорее деловым, чем издевательским.

Ханна молчала, продолжая смотреть в стену, пока наконец не отложила игрушку, замоталась с головой в одеяло, словно в кокон, и тихо, глухо произнесла: —Тест на толерантность к ядам. Звучит... отвратительно.

Она замерла в ожидании его едкого комментария, насмешки, но в ответ повисла тишина. Она рискнула выглянуть из-под одеяла. Ашер сидел на своей кровати, его прекрасное лицо было серьезным, взгляд задумчивым и отстраненным, он смотрел куда-то в пространство перед собой, обдумывая ее слова.

— Слушай, Ашер... — снова начала она, уже тише, почти доверительно. Парень поднял на нее свой пронзительный зеленый взгляд. —А процедуры... это правда очень больно? — выдохнула она самый главный, самый животный свой страх.

Ашер вздохнул, запрокинул голову и уставился в потолок, собираясь с мыслями, подбирая слова. —Ну... знаешь, — начал он, и в его голосе впервые не было ни злобы, ни сарказма, лишь усталая, горькая правда. — Самая первая процедура в твоей жизни — она самая страшная. Потому что ты не знаешь, чего ждать. Адреналин зашкаливает, воображение рисует такое, что любая реальность покажется потом цветочками. Поэтому часто она... менее болезненная, чем кажется. Но вот последующие... — он покачал головой, — вот они — настоящий ад. Потому что ты уже точно знаешь, по секундам, что тебя ждет. Ты помнишь каждый запах, каждый звук аппаратуры, каждую секунду этой боли. И время от этого тянется как расплавленная смола. Боль зависит от того, что именно тебе назначили. Возьмем Оливию: ее процедура — «Оценка криогенной переносимости». На ней тестируют, как долго организм может выдерживать экстремальный холод. Ее погружают в ледяную воду, пока пульс не станет нитевидным и сознание не поплывет. Засовывают в камеру, где воздух леденит легкие. Но, — он сделал паузу, — до смерти, как правило, не доводят. Расчет есть. Единственный косяк, огромный, был с Ноем. Потому что с радиацией... они играли в догадки. Тело сначала принимало дозы, казалось, адаптировалось. Они возомнили себя богами, решили дать больше, сильнее... Его организм просто рассыпался. — Ашер замолк, уставившись в пол, его пальцы сжались в кулаки. Рассказ не сделал Ханне легче, но в его словах была какая-то странная, горькая правда, которая была лучше сладкой лжи.

— А что насчет твоей процедуры? — сорвалось у нее, любопытство пересилило страх в этот миг.

Ашер замолчал на долгую минуту. Казалось, он решал, стоит ли делиться этим. Когда он заговорил, его голос был низким, монотонным, лишенным всяких эмоций, будто он читал инструкцию к бытовому прибору. —Это мучительно. Физически и ментально. — Он не смотрел на нее. — Представь, что все твои мышцы, каждая, от кончиков пальцев на ногах до лицевых, одновременно сковывает судорогой. Не просто сводит, а выкручивает, разрывает изнутри. А потом через тебя пропускают ток. Не такой, чтобы просто дернуться, а такой, что кажется, будто кости трещат, а внутренности превращаются в угли. Ощущение, будто тебя изнасиловали молнией. — Он говорил ровно, без дрожи, но по его лицу было видно, какую силу воли ему это стоило. — Импульсы длятся от нескольких секунд до нескольких минут. И они не случайны. Они точные, прицельные, чтобы ударить по самым слабым, самым уязвимым местам, проверить порог каждой отдельной группы мышц на разрыв. Меня не выпустят, пока таймер не дойдет до нуля. Неважно, буду я блевать кровью, терять сознание или обмочусь от боли. Они приведут в чувство и продолжат. Умереть мне не дадут. Никогда. — Он закончил и отвернулся, делая вид, что снова интересуется баночкой с мазью.

— Тебе уже выдали расписание? — неожиданно спросил он, меняя тему, будто только что не описывал детали собственной казни.

— Нет, — Ханна покачала головой, все еще переваривая его слова. — Но Исаак, мой друг, он... он успел поговорить с кем-то, послушать, что болтают старые пациенты. Говорит, наши первые процедуры где-то на следующей неделе. А что насчет тебя? — спросила она, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, доставая из тумбочки расческу и бесцельно перебирая зубья.

Ашер мрачно хмыкнул и повалился на кровать лицом вниз, стараясь лечь так, чтобы не касаться спиной матраса. —А меня этот цирк с конями ждет послезавтра. — Он сказал это в подушку, но слова прозвучали четко и обреченно.

Неожиданно для них обоих, разговор не заглох. Они говорили еще долго. Вернее, в основном говорила Ханна, задавая вопросы об устройстве этого места, о распорядке, о других пациентах, а Ашер, к своему удивлению, временами бросал короткие, лаконичные, но исчерпывающие ответы. Он не был болтлив, но его наблюдения были острыми и точными. Это был странный, хрупкий мост, перекинутый между ними через пропасть страха и недоверия.

Но всему приходил конец. Когда свет в коридоре погас, сигнализируя о отбое, они замолчали. Ханна улеглась на свою кровать, в последний раз прижала к щеке мягкую лапку зайца и отвернулась к стене, пытаясь загнать подальше страшные образы, рожденные сегодняшним днем.

Ашер еще несколько минут ворочался, его кровать жалобно скрипела под его попытками устроиться поудобнее, найти хоть какое-то положение, в котором его измученное тело могло бы забыться сном. Наконец и его дыхание стало ровным и тяжелым.

Так и прошел их день. День, который начался с тихого стона на краю кровати и закончился тихим перемирием в темноте, под аккомпанемент их общих страхов.