Когда тебя выбирает тьма
Когда мне было тринадцать, семья переехала. Новая квартира - пятикомнатная, с евроремонтом и видом, который сначала казался сказкой. Прямо за окном возвышалось жёлтое здание местного цирка, расписанное яркими узорами. Рядом детская площадка: карусели, горки, вечный детский гам. По вечерам там собиралась молодёжь, смеялась, жила. А я сидел дома и читал очередную скучную книгу.
Мои родители были людьми образованными, но холодными, как кафельный пол в прихожей. Они хотели, чтобы я стал их копией - поэтому с шести лет меня заставляли учиться. Не помогали, нет. Просто требовали результат. К десяти я наизусть пересказывал таблицу Менделеева, к двенадцати - извлекал корни из пятизначных чисел в уме. Но всё это было пылью. Я заслужил их внимание, но так и не получил. Вся любовь доставалась моей сестре-близнецу Мэйбл - точной моей копии, но с длинными волосами и характером, который грел комнату.
Я же рос худым, неловким мальчиком-занудой. Вместо холерического темперамента, который приписывали мне тесты, внутри клокотала вязкая меланхолия. Книги стали моими единственными друзьями, потому что они не смеялись и не требовали быть смешным. Мэйбл оставалась единственным близким человеком, но даже с ней я чувствовал себя чужим.
Всё по-настоящему началось в шестнадцать. Я познакомился с парнями из соседнего района - на два года старше, крепкие, с налётом уличной жестокости. Они приняли меня в компанию, но так, как принимают клоуна или коврик для ног. Шутили над моей внешностью, называли девчонкой, вечно брали на «слабо». И я, конечно, всегда проигрывал. Я знал, что стал мальчиком для битья, но уйти не мог. Куда? Эти «друзья» были единственным мостиком к жизни, которую я видел только снаружи.
А потом цирк закрылся. Жёлтые стены стали грязно-серыми, узоры облупились. Детская площадка опустела, и по вечерам там больше не смеялись. Мне стало тоскливее. А спустя полгода поползли слухи. Говорили, что в заброшенном цирке пропадают люди. Вон, Ленка из третьего подъезда зашла туда - и не вышла. Но всем было плевать: Ленка давно сидела на игле и глушила водку. В нашем благополучном районе такие долго не задерживаются. Я старался не думать об этом, но иногда по ночам мне казалось, что из старого здания доносится странный звук - словно что-то волочат по бетону.
- С праздником! - заорала Мэйбл, влетая в мою комнату в праздничном колпаке.
Восемнадцать лет. Для неё - праздник, повод для шума. Для меня - напоминание о том, что у меня никогда не было ни детства, ни волшебства. Внутри я так и остался тем маленьким мальчиком, который всё ещё верит в чудо, но уже перестал его ждать.
«Друзья» позвонили вечером и сказали, что приготовили сюрприз. Я сразу не хотел идти - внутри что-то екнуло, тоскливо и темно. Но Мэйбл сказала: «Сходи, наконец, побудь с людьми». И я пошёл.
Они привели меня к цирку. Вход в подвал зиял чёрной пастью.
- Слышь, именинник, - усмехнулся их главарь по кличке Мясник, и его улыбка в свете фонаря была похожа на оскал. - Докажи, что ты не ссыкун. Спустишься в подвал, закроешь дверь - и сразу выходишь. Это просто.
- Слабо? - поддел второй.
Я молчал. Сердце стучало где-то в гортани, пытаясь выпрыгнуть. Но я ненавидел это слово больше всего на свете. Я кивнул.
Лестница вниз уходила круто и скользко, ступени были влажными, как после дождя. С каждым шагом мрак сгущался, становясь почти осязаемым, липким. Воздух пах железом и чем-то сладковато-гнилым - как запах старой крови, которую пытались замести цветами.
Внизу была дверь. Тяжёлая, металлическая, с засовом, покрытая рыжими разводами. Я взялся за скобу, дёрнул. Дверь со вздохом отворилась - в лицо пахнуло ледяным, могильным холодом. Изнутри донеслось глухое, низкое гудение, будто подвал дышал.
Я обернулся. Парни стояли наверху и ухмылялись.
- Ну, Слаба́к? - протянул Мясник.
Я сделал шаг внутрь. Пол под ногами оказался мягким - я наступил на что-то, что хрустнуло, как сухие кости или спрессованный пепел. И в ту же секунду дверь захлопнулась сама собой. С той стороны - лязг засова и гогот.
Я ударил кулаком по металлу.
- Откройте!
- А вот нет, - донёсся приглушённый голос Мясника. - Твоя плата за вход - десять штук в месяц. Папа с мамой раскошелятся. Будешь исправно платить - выйдешь. А не захочешь - мы тебя и так найдём.
Я заколотил сильнее. Металл гудел, но не поддавался. Я уже открыл рот, чтобы закричать, что согласен на всё, когда затылка коснулось дыхание - ледяное, влажное, словно из открытого склепа. Я замер. Волосы на затылке встали дыбом.
Что-то острое, как ломоть стекла, медленно провели по моему позвоночнику. Пальцы - нечеловечески длинные, с неестественным количеством суставов - легли на шею, сжали, не давая дышать. Я захрипел.
- Отвечай, - раздался голос над ухом - сладкий, текучий, как мёд, и одновременно тошнотворный, как запах разложения. - Ты хочешь выйти?
Я заскулил, не в силах вымолвить ни слова.
- Я спросил, - повторил голос, и пальцы сдавили сильнее, хрустнули позвонки. - Он спрашивает тебя, мальчик. Выйти хочешь?
- Да! - вырвалось у меня, слюняво и жалко.
Смех с той стороны стих. Наступила тишина. И вдруг дверь распахнулась, будто её пнули изнутри. Я вывалился на лестницу, залитый холодным потом, и меня тут же вырвало на бетон.
Надо мной снова ржали. Но в их смехе появилась нотка облегчения - они тоже что-то услышали или почувствовали. Мясник выглядел бледнее обычного.
А я смотрел на них и чувствовал ненависть. Не просто злость - она обжигала внутренности, как кислота. И впервые за всю жизнь я не боялся. Я улыбнулся.
- А вы? - сказал я, поднимаясь. - Слабо зайти? Или только меня можете стричь?
Мясник помедлил. Посмотрел на дверь. Та стояла приоткрытой, изнутри тянуло сыростью.
- Ты псих, мелкий, - сказал он, но сделал шаг вниз. За ним - остальные, потому что не могли показать страх перед «сопляком».
Они вошли внутрь. Дверь закрылась - на этот раз беззвучно, мягко, как веко опускается на глаз. Я ждал. Пять секунд - тишина. Десять. Двадцать. Потом оттуда донёсся звук - влажный, чавкающий, сопровождаемый коротким всхлипом, похожим на тот, что издают, когда рвут сырое мясо. А следом - хруст ломаемых костей.
Всё затихло за минуту.
Дверь открылась. Из проёма не было видно ничего - только тьма, густая и живая, как смола. Но в ней горели два глаза. Вертикальные щели, горящие жёлтым, как тлеющие угли. Потом из темноты выплыла улыбка - слишком широкая, с бесконечным рядом острых, как скальпели, зубов.
- Спасибо за угощение, - пропел голос. - Какой же предусмотрительный мальчик.
Я попятился, споткнулся о ступеньку. Но тело перестало слушаться. Что-то схватило меня за лодыжку и потащило вниз. Я попытался закричать, но рот заполнила чёрная, вязкая паника.
- Не бойся, - прошептали прямо в губы, и я почувствовал, как в меня втекает холод, заполняя лёгкие, желудок, каждую клетку. - Меня зовут Билл. Так ведомы мне, хотя я был и многим другим. А тебя?
- Д-д-диппер, - выдохнул я, уже не понимая, говорит это вслух или только в голове.
- Диппер... - голос пробовал имя, облизывал его. - Сладкое.
Кто-то прижал меня к груди - там было холодно и жестко, как прижаться к мраморной плите. Но тело расслаблялось, наполняясь неестественной, звенящей пустотой. Глаза привыкли к темноте - слишком хорошо привыкли. Я видел каждую пылинку, каждый ручеёк влаги на стенах. И я видел Билла. Золотые волосы струились в неподвижном воздухе, лицо было слишком красивым, чтобы быть человеческим - и слишком пустым, чтобы быть живым.
- П-почему я вижу? - прошептал я, и мой голос уже не дрожал.
- Это дар, - улыбнулся Билл. - И проклятие. Теперь ты всегда будешь видеть то, что прячется в темноте. В том числе и себя - настоящего.
Он коснулся моего лица - пальцы были холодными, но не вызывали отвращения. Скорее... привыкание. Зависимость.
- Ты теперь, навсегда, мой.
Его губы захватили мои. На вкус это было как пепел, ржавчина и старая кровь. Я хотел оттолкнуть, но мои руки сомкнулись на его шее сами - бережно, почти нежно. Где-то наверху, за дверью, я услышал крик.
Это кричала Мэйбл. Она пришла искать меня.
- Не она ли? - ласково спросил Билл, отрываясь от моего рта. - Близнец? Такая же... сладкая?
Я хотел сказать «нет». Хотел закричать «беги». Но из моего горла вырвался только смех - чужой, низкий, не мой.
- Веди, - сказали мои губы, а я смотрел на это со стороны, запертый внутри собственного тела, которое больше мне не принадлежало.
Никогда не думал, что поход в подвал цирка в моё восемнадцатилетие закончится именно так. Но теперь я знал: моя история только началась. И для района, и для сестры, и для всех, кто когда-нибудь назовёт меня «сла́бак», она станет последней.