Заречье

Деревеньку эту Заречьем кличут. В ней тайны древние хранятся, каких око людское не видело.
Я не знаю сколько просидел под тем столом. Проснулся от сильного стука в дверь. Он был очень настойчивым, и, подползши к двери, я отворил замок. Мне казалось что окаянная тварь ещё где-то там — по ту сторону.
К моей милости это оказался Владимир, схвативший меня за плечи, как только увидел мое бледное лицо.
– Слушать надо было меня, слушать, а не думать что ересь тебе с креста несу, – укоризненно сказал он.
Я на слова его внимания никак не обращал. Тошнотворный страх все ближе и ближе подкатывал к горлу, пока не вырвался наружу, как бес из котла дьявольского.

Голова раскалывалась напополам. Кажись упал я тогда в обморок, а когда очнулся, то лежал в чьей-то хатке. Повсюду висели венки из трав сушеных, луковицы, стены красным по белому узорочьем дивным расписаны. Я попытался осмотреться вокруг, но чья-то нежная рука оперлась на грудь мою.
– Лежите, вам вставать сейчас — лишь беду на свою головушку бедную навлекать, – прощебетал нежный девичий голос.
Повернув голову в строну девушки, шея тут же отозвалась болью режущей.
– Да лежите же спокойно! Ну что, вы, как маленький? – Отругала меня девушка, но при этом голос ее оставался все таким же прекрасным.
Она положила мне тряпку на лоб холодную и подала глиняную чашку, приказав до дна выпить содержимое. Поморщившись я управился за два глотка, но вспоминая сие мучение, язык до сих пор от горечи сводит.
– Зовут, вас, хоть как?
– Иван, – простонал я.
– Ваня значит, – она улыбнулась.
«Ну какой Ваня?» — Подумал я тогда. Что за неуважение. Хотя признаться, неуважение сие давольно милое.
– Как же угораздило, вас, Иван, так? Неужто Лихо пришло?
– Лихо?
– Ну да, чудище этакое, которое на пороки ваши приходит. Тут у нас порок один. Сами знаете какой.
Я замолчал, пытаясь осознать то, что теперь придётся жить бок о бок с тварями адскими. Да и не рассказать ведь никому нельзя, а скажешь, тут же в дом для душевнобольных отправят под Петербургом, и поминать никто не станет.
– А, вас, девица, как звать?
– Настенька.
– Красивое имя.
Наконец я смог повернуть голову и разглядеть лико моей спасительницы. Она была прекрасна. Круглое личико, большие голубые глазки, крохотные конопатки рассыпались по носу, а волосы собраны в длинную косу на бок.
– Уже лучше? Видимо настой все же подействовал, – сказала она, глядя прямо в душу.
– Да, боль прошла. Что это в чашке было? – Поинтересовался я.
– Правду хотите знать, – она наклонилась ко мне, – а не боитеся?
– Я? Да я ничего не боюсь.
– Окромя чудовищ всяких и прохудившегося кошелька?
– Полноте-с, дева. И с тем и с тем уже в лицо встретился, – гордо ответил я.
– Уговорили. Цветки ромашки, иголки еловые, васильки, и один мой секретный ингредиент, – она кокетливо подмигнула.
Я встал, голова чуть кружилась, но стало гораздо лучше. Казалось, будто это все сон дурной был, и дьяволиады той не было. Но я помню. Помню то лико без челюсти, те тонкие пальцы, и те кресты. Сотни крестов и распятый труп. Лихо.
Мои раздумья прервала Настенька, схватив меня под руку.
– Все хорошо? Может ещё отлежаться?
– Нет, нет. Все в порядке, – ответил, положив свою руку поверх ее руки.
Тут, как вихрь степной, в дом ворвался паренёк в обносках и задыхаясь, пытался что-то объяснить.
Настенька усадила его на кровать и поднесла к его носу душистую полынь, чтобы привести парня в чувство.
– Ну, говори что стряслось.
– Гришка наш помер. Говорили мы ему, чтоб не ходил на поле в полдень, да не послушался, вот и попал в лапы к Полуденнице, – сказал он, с толикой вины в голосе.
Глазки у Настеньки мигом помокрели, и она поджала губы.
– Где он сейчас?
– Мы с поля его утащили. Но завтра в полдень он встать должен из мертвых. В вурдалака для Полуденницы обратиться.
– Мама, маму мою позовите! – Молила девушка, смотря на меня, – она в саду.
Но идти не пришлось, женщина уже ворвалась в дом.
– Что стряслось?
– Гришку Полуденница умертвила. Что же делать-то? Вернётся ведь он и за нами.
– Надобно нам сейчас чучело сплести будет, и бревно срубить берёзовое. В рассвет всю деревеньку позовём на проводы.
Девица кивнула и вытерла слезы платком.
– Ваня, тебе лучше уйти сейчас.
– Но я бы мог...
– Уходи, – оборвала она меня на полу слове, и мне ничего не оставалось как убраться восвояси.

Вечер я провёл за пересчитываемом скота. Попутно сходил в коровник к Аннушке, приписали буренки мне две, теперь за ними приглядывать надо будет, зато процент с доходов от молока будет.
Пока я вёл учеты зерна, живности всякой, на улице не прекращалась возня, и бабки-базарницы друг через друга молвили о Гришке. Не знаю правда, кто этот парень, но жаль его мне, молодой, наверное был, прыткий.
Солнечный диск уже садился за горизонт. Сначала, как приехал, удивился я, как поздно тут солнышко садится, а потом понял, что солнышко это в лапы свои меня схватить хочет. Ведь чем к полуночи ближе, тем страшнее становится, а после захода во тьме вурдалаки уже рыщут в поисках кровинушки человечьей. Да вот как выяснилось, в день тоже расслабится нельзя. Полуденница. Кто она? Отчего повелась на деревеньку то?
Вернулся я домой к одиннадцати, насыпал соль на порожек и зажег печь, а потом как молотом по голове осенило! Я же запамятовал совсем про алтарь тот. Не прибирался, хлебушек не положил, да водицы налить забыл! Подбежав, словно прыткий сурок, к алтарю я заметил, что он чист, а вода с хлебом уже лежат на своих местах. «Видимо, Владимир постарался» – подумал я.
Тут мне вспомнились сердечки куриные, которые все ещё под столом лежат. Я нагнулся, и в голову тут же ударил страх, и воспоминания своей ночи первой. Пошарив по полу рукой, я натолкнулся наконец на чашу, где крестик в пепел положил. Захотелось посмотреть, что под крышкой таится, но нутро подсказало, что лучше не делать этого, а то беду на себя накличу.
Вернувшись обратно в первую комнату, я сел заполнять бумаги, но как только подсчитал закупки на зерно и хлеб — отвлёкся. Все казалось мне, что Лихо где-то неподалёку. Может быть не около дома, а лежит в холодной землице в лесу, и рыскает по болотам, медленно перебирая костлявыми сгнившими ногами. От таких мыслей озноб побежал по коже, и любой шорох отдавал паническим страхом в голову.
Решив, что пора спать, я лёг на тёплую постель, и несмотря на весь затаившийся ужас в моей душе, уснуть все же удалось на ура!
Проснулся я от громкого шума с улицы. Вспомнив, что на рассвете жители должны повести ритуал, я тут же вышел наружу, даже не задумываясь об опасностях. Но волноваться не стоило. Освежающая утренняя дымка одарила лицо прохладой. Солнечные лучи, пусть только-только, но уже заметались над горизонтом.
Я спустился вниз и увидел, что этот обряд больше напоминает какое-то празднование. Я шёл вдоль столиков, накрытых белыми скатертями, а поверх стояли различные яства. Повсюду горели огромные костры, и девушки в больших цветочных венках разгуливали по широкой полянке.
В толпе я заметил Настеньку и помахал ей, она улыбнулась в ответ и помахала тоже. Тут же она скрылась среди других девушек, но меня тут же окликнул какой-то мужик.
– Хэй, тебя Иван вродь-как зовут, давай к нам, свинюшки на всех хватит, – позвал от меня.
Я подошёл и он схватил мою руку в обе свои.
– Меня Федька зовут, ну Федор. Может выпьем за знакомство, – Федька поднял чарку самогонки.
Я поднял вторую и мы выпили. Он оказался хорошим человеком, мы с ним отъели пузо на всяких вкусностях, и к нам уже другие мужи присоединились. Оказалось они все на полях с Гришкой работали, рассказывали какой он веселый был, как слова злого никому ни разу не сказал. Мне и самому жалко его, что аж ком в горле стоит.
– Ну, за нашу компанию, – поднял чарку один из мужиков.
– За компанию, – ответил я.
Не успел я до дна допить, как на середину вышел Владимир.
– Гой встречай свет солнечный, что жизнь нам даёт, и что жизнь обратно забирает. В честь тебя мы столы накрыли и празднуем, Ярило, отведай и ты угощение наше! – Сказал он низким басом.
Все замолчали, и устремили свой взгляд к солнцу, висевшему над горизонтом, опосля к костру Настенька вышла в веночке и завела песнь:

Ярило-о-о, го вставай рано, вставай рано, Ярило-о-о, пусти ты травы, пусти травы,

После остальные девушки вышли к ней и запели протяжным голоском .

Ярило-о-о, пусти ты росы, пусти росы,
Ярило-о-о, дай нам волю, счастливо волю,
Ярило-о-о...

Затем, девушки вскрикнули и побежали к столам, как листопад, хватая остальных людей за руки и выводя к огромному костру, а в это время мужики подыгрывали на балалайках и ложках.
Настенька схватила меня за руку, и мы тут же закружились, в каком-то чарующем вихре вместе со всеми, напивая въедливый в мозги ритм: «Ла-ла-ла-лаилила-ла-ла-ла-лайла».
Огонь и люди мелькали перед глазами, а мы кружились все сильнее и сильнее, пока вокруг не остался только девичий смех, веселые свисты и гогот. Весь этот танец закончился весёлым: «Хэй!», который даже я непроизвольно выкликнул из груди, почувствовав некую первобытность и дикость в этих богопротивных плясках. Но я совру, если скажу что мне не понравилось.
Потом, все затихли и ко мне подошла Настенькина матушка. Она надела мне на шею вырезанную из дерева подвеску в виде знака вращающегося солнца, а после наказала: «Отныне и впредь, пусть Ярило светит тебе ярко-ярко, покуда не решит обратно забрать». После подошла ее дочь.
– Держите факел, о кострище его зажгите и за нами следуйте, – сказала мне Настенька, протягивая факел.
Сделав как она велела, мы всех толпой пошли ко Смородине-речке. Я уже и забыл ради чего это все устроено — похороны. Впереди всех, привязанного к березке несли Гришку. Его положили на реку, и каждый по очереди поджег бревно факелом, и огромный костер, вырывающийся из человеческой плоти, поплыл по речке.
– Прими его тело обратно, – сказал каждый из жителей.

Вернувшись обратно, сел я на пенёк около кострища, только тлеющего уже, и вдруг почувствовал на своей спине руки.
– Узнали?
– Узнал, – ответил я женскому голоску.
– Простите, мы так и не смогли поговорить. Как ваше чувствие? – Начала она, сев рядом со мной.
– Хорошо все. Стихли уже боли. Спасибо большое!
Она лишь улыбнулась, в после заглянула мне в глаза.
– Боитеся все ещё тут?
– Признаться, по коже бегает морозец, зная что чудища и днём бродют, – ответил я не пряча страх за горой мужества и перегара.
– А, вы про полуденницу? Настенька снова посмотрела вдаль. Знала я ее, – начала девушка, – Надькой мы ее звали. Вместе двор хозяйский держали, помогали друг другу. Влюбилась она в Гришку этого несчастного. Долго вместе были, так и свадьбу решили сыграть, да не успели. Померла Надька. В поле цветы собирала днём, а ночью не вернулась. Нашли мы ее на ветке висящую. Прям грудной была нанизана поверх. Кто сделал это не знаем, но для деревушки всей беда была, и для Гришки особенно.
Я сидел и слушал. Тяжело было, ведь слезы у неё из глаз капали после слова каждого, но я не перебивал, тихонько сидел, и даже не заметил, как она взяла меня за руку.
– После Надькиной смерти у нас на поле Полуденница охоту начала. Дух невесты это умерший. Наказывает тех, кто в полдень на поле работает. Ну так решил Гришка к невесте вернутся, и вышел в полдень, а она его и... – Настенька ударила кулаком об руку. – Не будет теперь нам покоя, – зарыдала она, не осиливая слезы свои держать.
Просидела девушка так минут пять мне в плечо уткнувшись, а после сама заговорила.
– Забрала его Смородина теперь...
– И многих так хоронят? – Спросил я.
– Не всех на реку сплавляем. Пепел многих лежит в избушках маленьких на палочке. Видали, наверное, на въезде в лес?
Я кивнул.
– Смородина... название-то какое, и сколько страха в себе кроет,– буркнул себе под нос.
– Водицу мы оттуда берём иногда, вещи стираем, рыбу ловим. Все она для нас. Здесь вверху нет людей похороненных — все они по течению сплыли. Тут водица чистая, яка стекло. – Настенька повернулась ко мне с ехидница улыбкой и я приподнял брови, – а вы хоть знаете, почему ее Смородиной называют?
– Нет. Думал из-за кустов ягодных, да только нет их тут поблизости.
– У славян раньше в мифах Смородина-река была речкой между живым миром и мёртвым. По ней души умершие в царство смерти попадали. Горячая она была в присказках, аж кипела. А Смородина она на от ягод была, а от того что смердела трупной вонью. Берега речушки мост Калинов соединяет, а они сами костями усеяны, – проговорила она тихо-тихо.

Очерки Владимирские. Глава три.
Как известно, мир наш на Явь, Навь, и Правь делится. Мир людской, загробный, и божий.
Два раза в сутки бывает время таке, когда Явь соединяется с Навью и потусторонние духи просачиваются в людской мир. Самым распространённым духом можно считать Полуденницу, которая является в полдень. Это призрак умершей невесты, рыщущий в поисках своего мужа, чтобы забрать его к себе в Навь, но его тело будет обречено на страдания и восстанет из могилы.
Полуденницы живут в поле и покровительствуют плодородию и урожайности, но являются злыми духами. Являются перед человеком в образе дряхлых старух в свадебном наряде, или в облике красивой белокурой девушки. Но всегда будет с косой стоять.
Если полуденница охотится на кого, то от неё не убежать, она и в лес пойдёт и в деревню.
Никогда нельзя работать в полдень на полях, а в домах следует окна закрывать, иначе она отсечёт голову своей ржавой косой, но и пощадить дух может.
Полуденница, кудельница, или же ржаная мать способно пожелать оставить в живых человека. Она будет загадывать загадки, и если на все ответишь, то отпустит она тебя, а в подарок связку пшеницы подарит.

Приписка:
От шестого до двенадцатого июля работы в полях останавливать надобно, а купаться и вовсе нельзя. Кудельницы ходят по деревням и выискивают, кто решил в полдень из дома выйти.

Оценка современников:
Многие считают, что именно оттуда и пошла русская традиция спать в полдень, дабы не попасться злому духу.