Глава 18. Марафон кино
Ярослав
Стены крошечной кладовки давят на меня со всех сторон. Здесь темно и страшно, а маленькая тусклая лампочка под потолком не дает столько света, чтобы прогнать мои кошмары. Я начинаю задыхаться и с усилием проталкиваю каждый глоток воздуха в легкие. За стенкой раздаются крики, и дыхание в очередной раз прерывается.
— Мама, — шепчу я почти неслышно. Потому что шуметь нельзя.
Снова крики. Шум. Чьи-то громкие стоны, и мне не удается понять чьи.
— Мама, — снова выдыхаю едва слышно.
Крики становятся громче, а мое сердце уже готово выскочить из груди. Я почти вслепую шарю рукой по стене в поисках двери. Знаю, что выходить нельзя, но паника захлестывает и подталкивает в спину. Крики перерастают в плач, до меня доносится чей-то смех, который вскоре заглушает все остальное.Теперь я слышу только его — он настолько громкий и жуткий, и мое воображение тут же рисует огромного великана, ждущего меня за дверью. Кровь начинает течь по сосудам медленнее, и мне одновременно хочется спрятаться под одеялом с головой и выбежать наружу — потому что мама где-то там и нужно ей помочь.
Я с новой силой бросаюсь вперед и дрожащей рукой ищу дверную ручку. Ее нет. Глухая стена. Выхода нет.
Стены издают жуткий треск и начинают сжиматься. Я рвано выдыхаю — помещение настолько маленькое, что через пару минут меня неминуемо раздавит в лепешку. Я с остервенением ищу дверь, царапаю ногтями стену и чувствую, как по пальцам начинает сочиться горячая кровь. Беззвучно плачу. Задыхаюсь.
Крики. Смех. Шлепки. Удары. Стоны. Крики. Мое частое дыхание.
Горло сжимается от ужаса. Я уже чувствую спиной приближение стены, и мне становится страшно настолько, что я забываю главное правило — сидеть тихо. Я поглубже вдыхаю весь оставшийся в сжавшемся помещении воздух и кричу…
— Тише, Ярослав! Все хорошо.
Это первое, что я слышу, когда выныриваю на поверхность из вязкого болота. У меня не сразу получается прийти в себя: руки все еще трясутся, тело колотит мелкой дрожью, слезы продолжают течь из глаз, а сердце стремится вырваться из груди. Мне кажется, что я все еще там, и я медленно отсчитываю до пяти, дожидаясь, пока липкий страх разомкнет свои клешни, а мозг поймет, что опасности нет.
Я открываю глаза и встречаюсь с обеспокоенным взглядом Саши. Она обхватывает мое лицо ладонями и шепчет:
— Это всего лишь сон. Плохой сон.
Я бездумно киваю. Пытаюсь сделать глубокий вдох.
— Все хорошо. Я здесь. Это все не по-настоящему. — Она легким незаметным движением стирает влагу с моего лица, а потом обнимает.
Крепко обхватывает руками и ногами, и я обнимаю ее в ответ. Прячу лицо в изгибе шеи и наконец делаю вдох, а не его судорожную попытку. Он получается со вкусом и ароматом вишни, и я стараюсь сосредоточиться именно на нем. Саша медленно гладит меня по спине и волосам, и я постепенно расслабляюсь. Она не задает никаких вопросов, а просто обнимает меня так, словно хочет отгородить ото всех кошмаров. Сердце, совсем недавно заходящееся от паники и страха, теперь начинает колотиться сильнее от нахлынувшей нежности. Я легко касаюсь губами ее кожи над ключицей, и она тут же покрывается мурашками, а ее пальцы сжимают меня чуть сильнее. Но я не продолжаю, просто устраиваюсь в ее объятиях поудобнее и закрываю глаза.
Движения ее рук становятся все более размеренными и медленными, а потом и вовсе прекращаются — пальцы одной ее руки так и остаются запутаны в моих волосах, а другой застывают на спине. Дыхание выравнивается, и она засыпает.
Я слышу, как стучит ее сердце, и этот звук успокаивает. Мне, наверное, никогда не было так спокойно, как сейчас. С ней я словно ощущаю под ногами дно, находясь посреди бушующего океана. Поэтому я и оказался вчера здесь — никакие здравые аргументы не выдерживают конкуренции против этого. Я даже не до конца не понимаю, как во мне могут уживаться два совершенно противоположных чувства: безмятежное умиротворение, которое дарит каждое ее прикосновение, и искрящееся возбуждение, бурлящее по венам. Но, оказывается, у них получается довольно гармонично сосуществовать вместе.
Рядом с ней отступает не только бессонница, но даже ночные кошмары. А именно их я ненавижу больше всего. Если с изматывающим отсутсвием сна я научился хоть как-то жить, то с преследующими меня снами примириться до сих пор не получается. Тяжелая бессонница обычно никогда не длится слишком долго, и через пару недель сменяется паршивым, прерывистым, но все-таки сном. Отступает, чтобы через несколько месяцев вернуться снова. Как опытный мучитель дает своей жертве время восстановить силы и не сдохнуть раньше времени.
Но на место бессонницы приходят они. И я готов скорее вовсе не спать, чем каждую ночь просыпаться в холодном поту и без возможности сделать вдох. Потому что в этих снах я снова маленький мальчик, дрожащий от страха, боли и осознания собственной беспомощности — чувств, которые искоренил в себе в реальной жизни. Я давно ничего не боюсь: ни чужих косых взглядов, ни слов, режущих лучше любого ножа, ни разговоров за спиной, ни боли, ни одиночества, ни даже смерти. У меня не осталось тех, за кого бояться. А, может быть, никогда и не было. Я не боюсь даже проклятой темной кладовки, в которой проводил в детстве слишком много времени. Я часто захожу туда бессонными ночами, не включив свет, и подолгу сижу. Зачем? Не знаю. Хочу показать, что я сильнее? Что она надо мной не властна? Что “я” из прошлого и “я” из настоящего — разные люди, и нас не связывает даже эта комнатка, стены которой пропитаны насквозь моим ужасом?
Но все идет прахом, когда она снова появляется в кошмарах. И мне снова страшно. Снова больно. И я ненавижу себя за то, что, как бы я не выжигал это внутри, оно раз за разом всплывает на поверхность.
Я не сплю до самого утра. Но в этот раз не потому, что не хочу закрывать глаза, опасаясь повторения сна, а потому, что мне нравится слушать дыхание Саши, считать удары ее сердца и касаться гладкой кожи. Мне нравится, что даже во сне она не разжимает объятия, и я стараюсь не думать, что скоро она проснется, и придется уйти.
Она открывает глаза, когда яркое утреннее солнце выглядывает из-за шторы и падает ей на лицо. Саша забавно морщится и утыкается в подушку, пытаясь спастись от этих лучей.
— Доброе утро, — улыбаюсь я, и она поднимает голову.
— Доброе утро. Ты как? Выспался?
Я понимаю, что она тактично хочет выяснить, какого черта произошло ночью, но у меня нет никакого желания ворошить своих демонов при свете дня. Поэтому я беззаботно отзываюсь:
— Отлично. — А потом быстро перевожу тему: — Что хочешь на завтрак?
— Будешь готовить завтрак? — В ее голосе звучит неподдельное удивление.
— Думаешь, не справлюсь?
— Ты не похож на того, кто готовит девушкам завтрак по утрам, — Саша заразительно смеется.
— А на кого похож?
— Скорее на того, кто завтракает этими самыми девушками.
Я усмехаюсь.
— Это будет мой первый опыт. Подстрахуешь?
— Конечно, — Саша согласно кивает и встает с кровати.
Сегодня она выглядит лучше, чем накануне вечером. И чувствует себя, похоже, тоже, но я все равно перехватываю ее за руку и спрашиваю:
— Ты как?
— Хорошо. Марафонскую дистанцию, конечно, вряд ли пробегу, но сил дойти до стола вполне хватит.
Она легко высвобождает свою руку и первой идет на кухню. Поудобнее устраивается на диване, словно готовится смотреть кулинарное шоу. А я заглядываю в холодильник в поисках того, что можно приготовить. Там почти ничего нет, кроме пачки яиц, упаковки сливочного масла, бутылки молока и овощей в ящике.
— Я почти не ем дома, — оправдывается Саша. — Обедаю в школе, а готовить мне некому.
— На днях ты готовила мне.
— Это скорее исключение из правил. — Я не вижу ее лица, но слышу улыбку в ее голосе.
— Ладно, удивить тебя вряд ли удастся, но попробую хотя бы не отравить.
Я режу овощи и бросаю их на сковородку, а следом отправляю туда же яйца. Параллельно ставлю варить кофе, и вскоре кухня наполняется ароматом жареной яичницы и молотого кофе. Не сказать, что я хорошо готовлю, но вполне могу справиться с элементарными блюдами. А сегодня получается даже лучше, чем обычно: бело-желтая яичная масса красиво разбавляется красными помидорами с перцем и свежей зеленью.
Саша смотрит на тарелку перед собой так, словно ее только что принес шеф-повар мишленовского ресторана. А, попробовав, зажмуривается от удовольствия.
— Это божественно, Ярослав.
— Это просто яйца с овощами.
— Это божественные яйца с овощами, — смеется она. — Мне никто никогда не готовил такой вкусный завтрак.
— А мне раньше никогда не хотелось готовить для кого-то завтрак.
Ее щеки покрываются легким румянцем, и она утыкается взглядом в тарелку. Потом начинает разговор о какой-то ерунде: погоде на ближайшие дни, том, что на вечер обещают жуткий ливень, хотя, глядя на ярко палящее в небе солнце, в это верится с трудом, и, наверное, синоптики в очередной раз ошиблись. Я вставляю ничего не значащие фразы, пока она неожиданно не спрашивает:
— Какие у тебя планы на сегодня?
— Никаких, — быстро отвечаю я. Слишком быстро, будто боюсь не успеть.
— А у меня сегодня намечается продолжение постельного режима. Не хочешь составить мне компанию, чтобы я не умерла со скуки?
— Хочу.
— Отлично! Я только схожу в душ, ты не против?
Я совсем не против, в отличие от моего тела, которое категорически отказывается не обращать внимания на то, что за нелепой преградой из полу картонной двери в ванную Саша сейчас обнажена. Воображение услужливо подкидывает картинки, как теплые струи воды стекают по изгибам ее тела, и у меня не получается отвлечься ни на посуду, которую я убираю со стола и мою, ни на выкуренные подряд две сигареты. В конце концов, я выхожу из квартиры и отправляюсь в ближайший супермаркет. Я не знаю, что она любит, поэтому беру всего понемногу и обратно возвращаюсь с двумя огромными пакетами.
Саша открывает дверь и изумленно переводит взгляд с моего лица на пакеты и обратно.
— Я думала, ты сбежал, — немного обиженно говорит она.
— Решил купить продуктов, — глухо отвечаю я.
Немного отступившее напряжение возвращается с новой силой. Ее влажные волосы чем-то приятно пахнут, и я едва сдерживаюсь, чтобы не коснуться их. А вместо мешковатого костюма со штанами, который был одет с утра, на ней короткий халатик, под которым… Я тяжело сглатываю, стараясь не думать, есть ли под ним хоть что-то.
Саша немного сжаливается надо мной и, пока я раскладываю купленные продукты в холодильнике, переодевается в обтягивающие лосины и длинную футболку. Это хоть немного сдерживает полет моей фантазии, но леггинсы настолько потрясающе облегают ее ягодицы, что представлять что-то даже нет необходимости.
Девушка заглядывает в один из пакетов и издает радостный возглас, вытащив из него шоколадку с орешками.
— Это же моя любимая! Ты запомнил?
Я молча киваю. Запомнил. Потому что с недавних пор она и моя любимая тоже, хотя я вообще не люблю шоколад.
Саша заваривает нам огромные кружки чая, больше похожие на раздутые пивные бокалы, набирает в тарелку гору принесенных мной сладостей и несет это все в комнату. Устраивается на кровати и, включив телевизор, интересуется:
— Как насчет марафона кино?
— Смотря, что мы будем смотреть. — Я ложусь на соседнюю половину кровати.
— А что ты любишь?
— Что угодно, кроме фантастики.
— Только не это! — Саша поворачивается в мою сторону и возмущенно взмахивает руками. — Я хотела предложить “Звездные войны”.
— Да ты издеваешься, — смеюсь я. — Я этого не переживу.
— Ты смотрел? — она подозрительно прищуривается.
— Нет, я же сказал, не люблю фантастику.
— Тогда как можешь утверждать, что тебе не нравится? Вдруг ты, сам того не ведая, упускаешь самое прекрасное в своей жизни?
— Сомневаюсь.
— Ну пожалуйста, Ярослав, — Саша делает трогательное лицо и складывает руки в молитвенном жесте. — Хотя бы попробуй. Всего один эпизод, и если ты останешься при своем мнении, обещаю: мы выключим, и я от тебя отстану.
Конечно же, я соглашаюсь. И, конечно же, следующие двенадцать часов мы занимаемся тем, что смотрим все шесть эпизодов звездной саги. Я так и не признаюсь, что меня мало привлекает происходящее на экране, и я едва могу разобраться в кипящем там межгалактическом конфликте. Зато мне нравится смотреть, с каким восторгом и энтузиазмом Саша пытается мне объяснить, кто такой Люк Скайуокер, какие отношения его связывают с Дартом Вейдером и почему маленький зеленый гоблин прячется среди болот. Мы прерываемся только, чтобы забрать у курьера доставку из ближайшего ресторанчика — отвлекаться на готовку Саша категорически не хочет, а принесенные мной запасы шоколада и мороженого к вечеру истощаются.
— Это шедевр! — в какой-то момент восклицает Саша и поворачивается ко мне. Ее щеки раскраснелись, глаза горят, и в них видны отблески экрана, и она прекраснее, чем когда-либо еще. — Согласен?
— Согласен, — без запинки отвечаю я.
Вот только мы имеем в виду совершенно разные вещи.
Последний, шестой, эпизод подходит к концу, когда нас оглушает раскат грома, а потом на землю стеной обрушивается поток дождя. Саша подскакивает к окну, словно хочет убедиться, что ей не показалось. Распахивает створку, и в комнату врываются поток свежего холодного воздуха, брызги воды и осенний ветер, закручивающий вихрем занавески.
— Надо же, не ошиблись, и правда дождь, — бормочет она, а я в несколько шагов оказываюсь рядом и захлопываю окно.
— У тебя только вчера была температура, — замечаю я.
Она не отвечает. Смотрит на меня широко открытыми глазами и медленно закусывает нижнюю губу. А я понимаю, что больше не могу себя контролировать — это зрелище окончательно срывает мой стоп-кран, за который я цеплялся последние сутки.
Я резко подаюсь вперед и, притянув ее ближе, целую. Она испускает тихий стон, словно только и ждала, когда я это сделаю. Это оказывается последней каплей, и я ощущаю себя пружиной, которая наконец-то расправилась и полетела вперед. Я подхватываю ее под ягодицы и несу на кровать. Нетерпеливо стягиваю с себя футболку, а следом избавляюсь и от ее. Снова целую — жадно и яростно, и едва не схожу с ума, когда Саша выгибается мне навстречу и обхватывает за плечи.
Отстраняюсь только для того, чтобы стянуть вниз штаны — свои и ее. Меня трясет от возбуждения, но я заставляю себя замедлиться и провожу рукой по ее груди, животу и опускаюсь ниже, лаская самые чувствительные участки тела. Второй рукой нашариваю в кармане штанов презерватив — не то, чтобы я брал его с собой с определенной целью. Скорее, это закоренелая привычка всегда носить его с собой, чтобы исключить возможность даже появления в голове мысли им не воспользоваться.
Сдерживать себя долго не получается, и я подхватываю Сашу за талию, поворачивая к себе спиной. Мягко, но требовательно нажимаю на поясницу, вынуждая прогнуться, и она послушно открывается мне навстречу. Мне кажется, что я кончу, едва оказавшись внутри, поэтому вхожу медленно, растягивая удовольствие. Саша стонет, и я завожу одну руку между ее ног, нащупывая чувствительную точку. Она жалобно всхлипывает и бессвязно шепчет мое имя. Это возбуждает даже сильнее, чем все остальное, и я концентрирую все свое внимание на ней, чтобы не финишировать первым.
Саша шумно дышит, хрипло стонет, и я чувствую — она на грани. Делаю несколько резких глубоких толчков, доводя ее до пика, и она сначала дрожит у меня в руках, а потом обмякает. То, что она оказывается на вершине блаженства, неожиданно приятнее, чем собственное удовольствие, но я даже не успеваю как следует обдумать эту мысль. Я отпускаю контроль и заканчиваю в пару толчков. Несколько секунд жду, пока фейерверк в голове поутихнет, а ноги перестанут дрожать, и медленно выхожу из нее.
Обессиленно падаю на кровать и притягиваю Сашу поближе к себе. Накрываю нас одеялом, и она доверчиво прижимается ко мне. Я снова чувствую полнейшую опустошенность, словно из меня выкачали все, но теперь эта пустота совсем другого характера. Она мягко обволакивает и согревает, она как невесомость, в нее хочется провалиться. В ней хочется раствориться. Остаться навсегда.
Я выключаю телевизор с так и не досмотренным эпизодом “Звездных войн”. Закрываю глаза. Не слышно ничего, кроме шума дождя за окном и нашего тихого дыхания. А сон приходит быстрее, чем я успеваю это осознать.