Глава 15. Признания
Саша
Я захожу домой, прислоняюсь спиной к двери и пытаюсь отдышаться. Ощущение такое, будто я не поднялась на третий этаж, а, как минимум, пробежала марафонскую дистанцию в несколько километров. Сердце колотится, как сумасшедшее — я одновременно волнуюсь, радуюсь и схожу с ума от беспокойства в ожидании, пока Ярослав спустится ко мне.
То, что он вообще вызывает во мне такой спектр эмоций, пугает.
Я лихорадочно оглядываю квартиру на предмет того, что лучше не видеть посторонним. Но, к счастью или нет, моё место жительства еще не успело обрасти слишком личными вещами, и все либо разложено по шкафам, либо ждет своего часа в сумках и коробках. Поэтому я облегченно выдыхаю и бегу в комнату переодеваться — оставаться в строгом черном платье мне кажется совсем неуместным.
Я надеваю просторные домашние штаны и широкую кофту с длинными рукавами, а волосы скручиваю в пучок на затылке. И едва я успеваю закончить, как в дверь уже звонят.
Зайдя в квартиру, Ярослав бегло её оглядывает. Удивить мне его нечем: крошечная прихожая, в которой едва умещается шкаф для верхней одежды как две капли воды похожа на его, даже мебель стоит похожая. Зато неожиданно просторная кухня отличается намного больше, и, если в его стоит видавший виды гарнитур и потертый диван, то здесь шкафчики сверкают белым глянцем, а диван насыщенного изумрудного оттенка мягкий и удобный.
— Полка в ванной, да? — сразу спрашивает Ярослав, едва успев сбросить обувь на пороге и скинуть с плеч куртку.
— Да, пойдём покажу.
Я веду его в ванную и показываю масштаб трагедии. Белая пластиковая полочка не выдержала натиска всех поставленных на неё бутылочек и рухнула на пол. Ярослав быстро оценивает ситуацию и, покопавшись в небольшом принесенном с собой ящике с инструментами, за пять минут приделывает её обратно к стене. А потом еще и подкручивает разболтавшиеся ручки на тумбе под раковиной, цепляет отвалившиеся крючки для полотенец и смазывает петли на двери, чтобы она перестала протяжно скрипеть.
— Что-то ещё посмотреть? — с улыбкой спрашивает он.
Я решаю не теряться — в конце концов, неизвестно, когда в следующий раз у меня дома окажется мужчина с шуруповертом в руках. Просить папу не хочется, все-таки я планировала показать родителям самостоятельность и способность жить отдельно, а не признать собственную несостоятельность. Так же, как и беспокоить по пустякам хозяина.
— Вообще-то да. Кран на кухне немного подтекает.
На лице Ярослава ни один мускул не дёргается в ответ на мою просьбу. Либо он очень хорошо умеет держать лицо и не подавать виду, что хотел бы услышать “нет” на заданный из вежливости вопрос, либо и правда искренне настроен помочь. И я все больше склоняюсь ко второму варианту, хотя бы потому, что Ярослав и обычная вежливость понятия крайне далекие друг от друга.
Пока он возится с краном, я включаю чайник и ставлю на плиту кастрюлю с водой, чтобы приготовить макароны на обед.
— Что ты делаешь? — интересуется он, кивая головой на кастрюлю.
— Готовлю нам обед.
— Это не обязательно.
— Это обязательно.
— Почему?
— Потому что сейчас время обеда. Я голодная, ты наверняка тоже. Потому что я хочу выразить свою благодарность, и мне ничего не мешает сделать это. Могу придумать еще несколько причин, если этих тебе окажется недостаточно.
— Вообще-то это я пришёл тебя отблагодарить, а теперь, получается, снова останусь в долгу? — он улыбается самым уголком губ, но глаза лукаво поблескивают.
— Это же не соревнование, и здесь не может быть должников. Ты либо делаешь что-то хорошее и не ждешь ничего взамен, либо даже не начинаешь.
— Я привык платить по счетам. А за все хорошее они выставляются в первую очередь.
— Послушай, это просто обед. Если хочешь, вымой потом посуду, я это терпеть не могу, — я смеюсь и бросаю в кипящую воду макароны.
Готовить, на самом деле, я тоже не люблю. И не особо умею, поэтому движение у меня получается не самым ловким, и брызги из кипящей кастрюли разлетаются во все стороны. Несколько капель попадают мне на руку, и я, вскрикнув от неожиданности, отпрыгиваю в сторону.
В сторону Ярослава. Одной рукой он обхватывает меня за талию, придерживая, и я оказываюсь в его объятиях. Он слишком близко, настолько, что я чётко ощущаю терпкий запах одеколона, а его дыхание щекочет мне кожу на шее. Нужно отодвинуться. Отступить подальше и выбраться из кольца его рук.
Но я, как завороженная, смотрю ему в глаза насыщенного стального оттенка и не могу заставить себя пошевелиться. Опускаю взгляд и смотрю на его губы, но он этого даже не замечает, потому что сам не сводит глаз с моих.
Если верить всем просмотренным за жизнь мелодрамам, то дальше по закону жанра в девяти случаях из десяти он должен меня поцеловать. И я совсем не против. Наоборот, я уже в шаге от того, чтобы податься еще немного вперед и поцеловать его первой.
Но наш случай оказывается исключением из правил, и Ярослав быстро облизывает сухие губы и спрашивает:
— Обожглась?
— Нет, все в порядке.
Он не верит и берет меня за руку, разглядывая со всех сторон. И только убедившись, что никаких следов ожога нет, отпускает.
Я все-таки справляюсь с макаронами и даже поджариваю на сковороде куриное филе. Ярослав заканчивает с краном и, прислонившись спиной к столу, наблюдает, как я раскладываю по тарелкам нехитрый обед.
— Садись, — приглашаю я его, и он опускается на стул.
Сажусь напротив него и осторожно пробую результат собственных трудов — оказывается даже съедобно. Я дожидаюсь, когда его тарелка полностью опустеет, и только после этого спрашиваю:
— Что случилось у вас с Яном?
Взгляд Ярослава мгновенно становится ледяным и жёстким. Я уже успеваю пожалеть о своем вопросе и уверена, что он не станет отвечать, но парень неожиданно негромко говорит:
— Мы учились вместе в школе, и не переносим друг друга с того самого времени.
— Почему?
— Мы слишком разные. Наверное, в этом основная причина. Он был холеный мальчик из богатой семьи, у которого все есть и вся жизнь расписана наперед. Он не знал проблем серьёзнее, чем случайно посаженное пятно на новом пиджаке. Или приготовленная на ужин отбивная, когда он просил котлету. А я… Это я. Все детство он травил меня, потому что я был другим и не вписывался в его круг. И потому что никогда не прогибался под таких, как он.
Мне сложно поверить, что сегодняшний Ян мог когда-то заниматься травлей своего одноклассника, особенно Ярослава — он выглядит так, что мне сложно представить человека, который в здравом уме рискнет такое делать. Да, прошло немало лет, и люди за это время могут сильно измениться. Но поменялся ли с тех пор сам Ян? Мне не хочется так сильно разочаровываться в нем, но слова Ярослава не вызывают у меня и доли сомнений — я просто знаю, что он не врет.
— У тебя было тяжелое детство?
— Мы будем говорить о моем детстве? — в его голосе появляются опасные нотки.
— Почему бы и нет?
— Зачем?
— Узнать друг друга получше? — я коротко улыбаюсь.
Мне и правда хочется узнать его лучше и хоть немного заглянуть за неприступный барьер, которым он отгородился от мира, но он смотрит холодно и отстраненно. А мне ведь показалось, что он готов открыться хотя бы чуть-чуть.
— Узнать друг друга получше, — Ярослав отзывается хриплым эхо. — Зачем тебе это?
— Мы соседи. И ты сейчас у меня дома. Должна же я знать, кого впустила в дом и накормила обедом.
— Резонно, — замечает Ярослав, но продолжать не спешит.
— Хочешь я начну? — предлагаю я. — Расскажу историю из своего детства в обмен на твою.
По глазам вижу — предложение его не радует. И поэтому быстро тараторю, пока он не успел отказаться:
— Я всю жизнь жила под гиперопекой. Родители глаз с меня не спускали, контролировали каждый мой шаг. И даже, когда я поступила учиться в институт лучше не стало — я все также продолжала жить с ними и по их правилам. Мои родители замечательные, но эта забота меня всегда душила. По-хорошему, нужно было уехать поступать в другой город, но я испугалась и не рискнула, слишком привыкла к их присутствию рядом и не захотела такой ответственности. А, закончив институт, поняла: пора что-то менять и нельзя вечно прятаться за их спинами. И так я оказалась здесь, но, если честно, мне до сих пор страшно. И, оказывается, я столько всего не знаю о жизни — вот, например, понятия не имею, что нужно делать с потекшим краном и свалившейся полкой.
Ярослав молчит. Смотрит куда-то в столешницу, сквозь сложенные в замок руки и ничего не говорит. Проходит не меньше минуты, прежде чем он отвечает:
— Моя мать была проституткой. В детстве я этого, конечно, не знал, — он криво усмехается, — и не понимал, кто все эти мужчины, которые почти ежедневно появлялись у нас дома. Мама говорила, что у нас гости, и велела сидеть тихо в темной кладовке, где были свалены в кучу старые тряпки и одеяла. Там я и спал, пока она принимала в комнате “гостей”. А за тем, чтобы я и правда сидел тихо следил папа. Я даже не уверен, что он мой настоящий отец, скорее всего мать нагуляла меня от одного из клиентов, а избавится просто не успела. А тот, кого я в детстве считал отцом, был ее сутенером.
Я не сразу нахожусь что сказать. Я ожидала чего угодно, но только не такого признания. Наконец я с трудом выдавливаю:
— И что с ними стало?
— Мать умерла, когда мне только-только исполнилось восемнадцать. Кто-то наградил её гепатитом. Но это не удивительно. Удивительнее, что она протянула так долго.
— А отец?
— В тюрьме. В очередной раз. Вроде бы зарезал кого-то по пьяни, но не уверен — я не видел его с тех пор, как мать умерла.
— Это ужасно, — только и говорю я. Потому что это и правда ужасно, но более подходящих слов не находится. — Почему ты мне рассказал?
— Потому что это не секрет. Ты бы все равно узнала, рано или поздно. У матери было немало клиентов, и наш адрес знало пол города. А отца впервые задержали прямо у нас в квартире, поэтому те, кто живёт здесь довольно давно помнят это. А некоторые ещё и считают своим долгом рассказать тем, кто этого не застал. В школе, как ты понимаешь, слава шла намного впереди меня, поэтому меня или обходили стороной, или пытались посильнее задеть.
Я вполне могу представить, что пришлось пережить Ярославу в школе. Дети бывают очень жестоки и зачастую для этого даже не нужно быть каким-то особенным. Достаточно не вписываться в установленные кем-то рамки. А уж в случае Ярослава простор для травли безграничен.
— Я такая идиотка, прости! — я морщусь и хлопаю себя рукой по лбу. — И я тебе тут еще рассказываю про свои проблемы. Это так глупо.
— Это не глупо, — Ярослав еле заметно хмурится и качает головой. — Ты рассказала, потому что считаешь это важным для себя. И твои проблемы не становятся менее значимыми оттого, что мои полное дерьмо.
— А что ты?
— Что “я”?
— То, что говорят про тебя правда?
— Смотря, что ты имеешь ввиду, — он смеётся и откидывается спиной на диван. — Про меня много чего говорят.
— Например, то, что ты наркоман и уголовник.
— Отчасти. Наркотики я не принимаю, но привлекался по малолетке и имел условку.
Наверное, что-то в моем лице меняется, потому что он придвигается ближе и склоняется ко мне:
— Разочарована?
Удивительно, но разочарования я не чувствую. Только жалость, переплетенную с нежностью, опутывающую мягкими волнами. И желание оказаться ещё ближе, чтобы передать переполняющее меня ощущение через прикосновение.
— Нет, — честно отвечаю я.
Он усмехается и задерживает взгляд на моих губах. Я снова почти уверена, что он меня поцелует, потому что его глаза темнеют, и я отчетливо вижу в них нарастающее желание. Но вместо этого он отодвигается, а потом и вовсе встает из-за стола.
— Мне пора. Еще много дел, — говорит он и выходит из кухни быстрым уверенным шагом. Я слышу, как хлопает дверь в прихожей и разочарованно выдыхаю.