Глава 11. Бей первым
Ярослав
С утра меня будит Мара, ворвавшийся в мою комнату. Он с размаху садится на кровать, и она жалобно поскрипывает под его весом. Я морщусь и вытаскиваю из-под него ногу, на которую он приземлился, а потом разлепляю глаза:
— Чего тебе?
— Вставай, Настюху я уже отправил домой.
— Да неужели… — бормочу я, но Мара не слышит.
— Кот, я, похоже, влюбился! — заявляет он. — Вот прям по-настоящему. Мне так еще ни от одной девчонки крышу не сносило. Я хоть сейчас готов ей предложение сделать.
— Не, сейчас не готов.
— Почему это? — Марат недовольно хмурится.
— Ну ты чего, Мар, — смеюсь я. — А как же кольцо? А с родителями познакомиться? А хотя бы побриться для начала?
— Блин, точно, брат, — лицо друга вытягивается, и он бегло проводит ладонью по щекам, проверяя длину щетины.
— Не сходи с ума. Вы для начала хоть месяц продержитесь. Заодно это будут самые долгие отношения в твоей жизни.
— Отвали, Кот! Я ж серьезно.
— Так и я тоже.
Марат отмахивается от меня и, закинув руки за голову, приваливается спиной к стене. На его лице безумно-мечтательное выражение, которое появляется там с завидной регулярностью. В то, что на этот раз все серьезно верится слабо, но на ближайшее время об адекватном друге можно забыть — он полностью погрузится в этот водоворот любви, пока тот не выплюнет его обратно.
— У меня на нее такой стояк, какого даже в школе не было, — ржет он. — Мне будто снова восемнадцать, и я готов любить ее всю ночь напролет.
— Ага, в этом я, к сожалению, удостоверился лично.
Бесконечные стоны этой парочки за стенкой не дали мне снова нормально уснуть, и я полночи ворочался в кровати, а в сон провалился часа два назад, и этого времени мне явно не хватило, чтобы прийти в норму. Зато Марат после своего ночного марафона выглядит бодрым и свежим, точно майская роза.
— Прости, братишка.
— Я, конечно, не эксперт в отношениях, но с каких пор стояк на девушку — признак любви до гроба?
— Не душни, Кот. Ты ни хрена не понимаешь.
С этим заявлением я не спорю. Потому что реально ни черта в этом не понимаю, а отношения Мары с его девушками — не моя головная боль. По крайней мере, до того момента, как он не заявится ко мне с коньяком оплакивать очередную несостоявшуюся любовь.
— Ты вообще что хотел? Поболтать со мной о Насте? Это не могло подождать еще пару часов?
— Не, — Мара сразу становится серьезнее, а в его голосе звучат почти умоляющие нотки. — Мать просила на огороде помочь. Выручай, брат! Я один не выкопаю шесть соток картошки. С меня магарыч.
— Да твою ж мать, Мара, — в сердцах выплевываю я. — А заранее сказать никак?
— Я хотел. А потом позвонила Настя, и я думать забыл об этой картошке. А мать с утра напомнила. Поможешь?
— Будто у меня есть выбор, — ворчу я и поднимаюсь с кровати.
***
К вечеру я чувствую себя не лучше, чем картошка, случайно расплющенная лопатой. Мышцы ломит так, что никакая тренировка в спортзале не сравнится. Даже вечно веселый и полный энергии Марат сдается и заторможенно моргает. Зато в благодарность за помощь мама Мары, тетя Альбина, готовит для нас целый казан плова на костре, и, пожалуй, это самое вкусное, что я ел за последние несколько месяцев.
Его сестра, Алинка, которая количеством жизненной энергии превосходит даже брата, все еще бодро скачет между нами, хотя весь день помогала складывать картошку в ведра. Ей всего двенадцать, и с Маратом у них почти пятнадцать лет разницы — его Альбина родила, когда ей не было даже восемнадцати от своей первой школьной любви. Поэтому отца Мара никогда не видел, мать не любила о нем рассказывать, но то, что не закончившему школу мальчишке оказался не нужен ребенок, неудивительно. Алина появилась намного позже, когда Альбина уже поднялась на ноги и встретила другого мужчину. Но через несколько лет он тоже исчез, оставив и ее, и ребенка. И с тех пор именно Марат по большей части содержал мать и сестру.
После ужина тетя Альбина отправляет нас с Марой в заранее растопленную баню, и мы почти полчаса лежим на полках. Забитые мышцы расслабляются, голова светлеет, и мешает только друг, бесконечно треплющийся про Настю. Я его почти не слушаю, только удивляюсь степени его помешательства. Может в этот раз у него и правда все серьезно? Не помню, чтобы он раньше так параноидально сходил с ума.
Ближе к девяти вечера я прощаюсь с Марой и его семьей и еду с загородного участка домой. Дорога практически пустая, и доезжаю я быстро. Оставляю байк на привычном месте, зная, что завтра снова выслушаю тонну обвинений за это. Хлопаю себя по карманам в поисках сигарет и вытаскиваю на свет пачку, в которой сиротливо болтается последняя. Приходится идти не домой, а в ближайший магазин.
Выхожу из двора и сразу вижу у ближайшего небольшого супермаркета компанию из пяти человек. Один из них, невысокий щуплый парнишка, с виду еще совсем ребенок, жмется к стене, а четверо крепких парней обступили его со всех сторон. Я хмурюсь от увиденного, и ноги сами несут меня туда. Вообще-то я и сам не лучше их, и по-хорошему нужно пройти мимо, но этот мальчишка до боли мне кого-то напоминает. А ещё после бани и вкусного ужина у меня подозрительно хорошее настроение, и хочется с кем-нибудь им поделиться. Например, с этим парнем, суетливо рыскающим по карманам в поисках налички.
— Какие-то проблемы? — я подхожу ближе, и вся компания разом поворачивается на меня.
— Вали отсюда, — грубо рявкает один из мужиков.
Вблизи мальчишка смотрится совсем мелким — ему лет тринадцать, не больше. И в его взгляде такой ужас, что даже меня пронимает.
— Вы чего, парни, это ж совсем пацан еще, — тихо говорю я. — Никого постарше не нашли?
Я медленно зверею. Кровь приливает в голову и начинает шуметь в ушах. Знаю, не мне их судить, но, вашу ж мать, попереть вчетвером на ребёнка?
— Сейчас найдём, если не свалишь отсюда, — обещает мне тот, что стоит ближе всех ко мне и угрожающе скалится.
Думает, что я испугаюсь и уйду. Но дело в том, что чувство страха сдохло во мне уже давным-давно. Еще в те времена, когда на месте этого трясущегося от ужаса пацана был я сам. Поэтому я привычным и быстрым движением снимаю куртку и бросаю её подальше прямо на землю — в футболке удобнее двигаться и меня тяжелее схватить.
Все четверо сразу понимают, что просто так я не исчезну, и двигаются в мою сторону. Мальчишка оказывается не дурак — и едва только внимание мужчин переключается на меня, со всех ног бежит в сторону оживленного проспекта.
Я не жду и ударяю того, кто стоит ко мне ближе всего. “Если драка неизбежна — бей первым” — это правило я выучил ещё в детстве и помню до сих пор. Жалко только, кастет остался в багажнике мотоцикла, он бы сейчас оказался очень кстати. Но времени на сожаления нет, и я едва успеваю увернуться от кулака, летящего прямо мне в лицо. Ударяю опять, попадаю в кого-то ещё, бью снова. Не разбираю, кому и куда прилетают мои удары и почти не чувствую те, которые достаются мне. Адреналин зашкаливает, кровь кипит, а сердце стучит как сумасшедшее.
Кто-то наваливается на меня со спины и сбоку и валит на землю. Тут же в живот прилетает ощутимый удар ногой, а следующий обжигает челюсть. Перед глазами на мгновение темнеет, дыхание перехватывает, и я делаю жадный глоток воздуха.
— Хулиганы! Вы что творите? — пронзительный женский голос разрывает тишину улицы. — Я сейчас полицию вызову!
Краем глаза вижу, что на крыльце магазина появились люди, и пожилая женщина, воинственно тряся сумкой, громко возмущается. Как ни странно это впечатляет компанию мужчин. Или они решают не рисковать и не связываться с полицией, но ретируются очень быстро. Я откидываюсь на спину и остаюсь лежать прямо на асфальте, пытаясь отдышаться. Кажется, болит все тело, но физическая боль заботит меня меньше всего. Она всегда острая, яркая и обжигающая, но шрамы от неё никогда не оказываются такими же глубоким, как от той, что осторожно и незаметно грызёт изнутри.
Я поднимаюсь и шаткой походкой подхожу к своей куртке, с трудом поднимаю ее с земли и сажусь на тротуар. Женщина все еще что-то возмущенно бормочет, но близко не подходит. Какой-то мужик кричит:
— Ты как, парень? В порядке? Врачей вызвать?
Я отрицательно мотаю головой и поднимаю руку ладонью вперед, давая знак, что в норме. Небольшая толпа у входа постепенно разбредается, и вскоре там остаётся только одна фигура. Но я замечаю её только, когда она подходит вплотную и встаёт прямо передо мной.
Сначала я вижу изящные носки её глянцевых туфель на тонком каблуке, и только потом, с трудом подняв голову, встречаюсь глазами с Сашей. Она внимательно смотрит на меня, и я не могу понять, что прячется в её взгляде. Сочувствие? Презрение? Непонимание? Или все сразу?
— Что? — резко спрашиваю я. — Представление уже закончилось, можешь идти.
Шарю по карманам куртки в поисках сигарет и с тоской вспоминаю, что у меня осталась только последняя. А идти за новыми перехотелось, поэтому, чиркнув зажигалкой, прикуриваю. Затягиваюсь и разбитая губа тут же отзывается острой болью.
Теперь Саша точно смотрит с укоризной, но ничего не говорит. А садится передо мной на корточки и, вытащив из сумки упаковку влажных салфеток, протягивает мне. Я непонимающе смотрю на её руку с аккуратным розовым маникюром, и она, вздохнув, поясняет:
— У тебя кровь.
— Серьёзно? И как я сам не догадался?
— Обязательно сейчас язвить? Я же хочу помочь, — её брови хмурятся.
— А ты уверена, что я нуждаюсь в твоей помощи?
— Ты всегда такой милый?
— Нет, только когда получу по морде.
— Зачем вообще полез в драку? Их четверо, а ты один.
— Лучше я, чем мальчишка, которого они поймали. У меня хотя бы был шанс, — я невесело усмехаюсь и слизываю с губы кровь.
Она меняется в лице, и теперь ее глаза темнеют от злости. Она резко открывает пачку с салфетками и вытаскивает сразу несколько штук. Наклоняется ближе, и меня обдает ароматом сладкой вишни. Прикрываю глаза, и чувствую, как она мягко и осторожно касается салфеткой кожи над работой губой. Я вздрагиваю то ли от неожиданности, то ли от холодной мокрой ткани, и она тут же негромко говорит:
— Потерпи, пожалуйста, я уберу кровь. А вообще нужно обработать раны, у тебя и бровь сильно рассечена, и на щеке ссадина. Может обратишься в травмпункт?
— Зачем? Это ерунда, заживет, как на собаке.
— Все равно. А вдруг инфекция попадёт?
— Ничего не попадёт, — уверенно заявляю я.
— Идём, — она поднимается на ноги, а я продолжаю сидеть на холодном бетоне, не понимая, чего она от меня хочет.
— Куда? — тупо спрашиваю я.
— Домой. Обработаю тебе раны.
— Иди, — устало выдыхаю я и выбрасываю окурок. — Я разберусь сам.
— Не упрямься, — она нетерпеливо стучит ногой по асфальту. — Пять минут твоего времени, ты больше споришь.
Я на нахожусь, что ответить. Потому что понимаю, что мне не хочется сопротивляться. Она говорит мягко, но требовательно, и, кажется, обращается не ко мне, а к мальчишке внутри меня, который тут же распознает искренние нотки в голосе и легко ведётся на доброту. И он, которому ее так отчаянно не хватало, перестает спорить, а просто заставляет меня подняться на ноги и пойти следом за Сашей.