35
Наши дни
Лиса
Завтра утром у меня собеседование в «Миллезии».
Эта дата обведена красным маркером в календаре на холодильнике вот уже два месяца. Я так нервничаю, что приготовила все заранее: сумку, образцы, свой наряд… Не хочу ничего оставлять на волю случая. Сегодня вечером Дженни и Тэхён предложили приготовить дома японскую еду, и я иду домой с пакетами в руках.
Я шагаю по тротуару, когда замечаю, как только вернувшийся из части Чонгук захлопывает дверь машины. Он смотрит на меня, я ему улыбаюсь. Как же он красив!
В последние дни я много думала о нас. После появления Момо, смерти Итана и встречи с его родителями у нас не было ни времени, ни сил об этом разговаривать. Но я поняла, что больше так не могу, и решила, что с меня хватит, что я была достаточно терпелива, а теперь хочу во всем ему признаться.
Мы доходим до вестибюльной двери одновременно. Он широко ее открывает и жестом приглашает меня войти, рукой касаясь моей спины.
– Дамы вперед.
– Я вижу здесь лишь одну даму, – отвечаю я, заходя с высоко поднятым подбородком.
– Зато какую!
Я качаю головой, поднимая глаза к небу, и мое сердце словно утопает в потоке растопленного шоколада. Почему у него что ни слово, то прямое попадание в сердце? Хотела бы я иметь такую способность. Чтобы можно было просто сказать: «Я люблю сыр», – а он – бам! – и втрескался в меня по уши.
Чонгук нажимает на кнопку лифта, и тот медленно спускается. Мы не произносим ни слова. В воздухе витает какое-то электричество, уже знакомое и несколько тревожное. Краем глаза я смотрю на него, оказывается он пристально на меня смотрит.
«Первый этаж», – доносится из лифта. Я делаю глубокий вдох. В воздухе что-то изменилось, но мои гормоны стараются этого не замечать. Я знаю, что он знает, что я собираюсь сделать самую опасную в мире вещь – отдаться ему целиком.
Отдать тело было еще не так трудно. А вот отдаться целиком – телом, сердцем, разумом и душой – это совсем другое. Это может уничтожить меня.
Вся на иголках, я первая захожу в кабину. Он становится рядом и нажимает кнопку нашего этажа. Двери закрываются, и мы ждем. И ждем. И снова ждем. Я решаюсь посмотреть на Чонгука. Он выглядит растерянным, а это так себе знак. Он снова нажимает на кнопку открытия дверей… но она не срабатывает.
Скажите мне, что это всего лишь шутка.
– Попробуй открыть двери!
Чонгук слушается и пытается это сделать. Они немного раздвигаются, но в итоге все же побеждают. Он ругается себе под нос и вытирает руки об джинсы. Растерянная, я вопросительно на него смотрю. Не хочу, чтобы он подтверждал то, что я и так уже знаю. К несчастью, он вздыхает и, словно извиняясь, кривит лицо, смотря на меня.
– Все будет хорошо, Лиса-аромат-фиалок-лета. Мы справились однажды, переживем и во второй раз.
Я почти с нетерпением жду панической атаки, которая должна вот-вот наступить. Но как это ни удивительно, ее не случается. Наоборот, я, кажется, очень спокойна. А если это знак?
– По крайней мере, мы сможем спокойно поговорить.
– А… – говорит Чонгук несколько скептически. – Не знал, что нам нужно поговорить.
Еще как знал. И по его взгляду становится ясно: он прекрасно понимает, что именно у меня на уме. Как бы мы ни откладывали этот момент, я должна все прояснить раз и навсегда.
Я хочу быть рядом с ним, когда он теряет друга, хочу иметь возможность поддержать его, когда он наконец решит выступить против своего отца. И вот почему, не давая себе времени струсить, я говорю:
– Я идиотка.
Текст, который я написала, начинался не совсем так.
Чонгук поднимает бровь. Я кривлюсь, а он, что-то подозревая, скрещивает на груди руки. От стресса я позабыла весь свой идеальный монолог и поэтому теперь импровизирую. Вот только есть люди, которые умеют импровизировать, а есть я.
– Я идиотка, но, думаю, ты и так это подозревал, я же блондинка. Важно, что я это осознаю и прошу прощения, пусть даже я и ненавижу извиняться, особенно за то, что я блондинка, потому что это вообще не моя вина. Я слишком много ем, особенно шоколада, и знаю, что мне стоит сбавить обороты, если я не хочу превратиться в гигантский шар из «Нутеллы», который придется скатывать вниз по лестнице и который будет двигаться, только если его приманят крошками печенья из пралине, – добавляю я, закатывая глаза, и продолжаю: – Но это делает меня счастливой, понимаешь? Еда делает меня счастливой, шоколад делает меня счастливой, возможность быть с тобой делает меня счастливой.
Я смотрю на него, внимательно смотрю, а он стоит и, нахмурившись, слушает меня. Его глаза потемнели, меня это расстраивает, но я все равно продолжаю.
– Я слишком много болтаю, многое не воспринимаю всерьез, иногда бываю эгоисткой, иногда откровенно бестактной… Все это и многое другое – про меня, у меня столько недостатков, что не хватит пальцев, чтобы их сосчитать, но я тебя люблю! – в спешке признаюсь я, и от этого признания по моему позвоночнику пробегает волна мурашек. – Я люблю тебя так же сильно, как первую снежинку зимой, как ложку «Нутеллы» на диете, как мягкость перышка по коже или как солнечные лучи, каждое утро пробивающиеся сквозь темноту ночи… Я люблю тебя, Чонгук.
Я знаю, что стоит уже остановиться, что достаточно уже сказанного, но я не могу.
– По плану мы должны были разок переспать и разойтись, вот только в процессе я влюбилась в то, какой ты человек, и сегодня это лучшее мое качество, потому что больше всего я люблю в тебе свою любовь к тебе. И я надеюсь, что этого достаточно, потому что, пусть даже я могу уничтожить тебя за упаковку конфет, клянусь, я тебя люблю. Я любила тебя с первой твоей улыбки еще тогда, в этом самом лифте. Я любила тебя с момента, как ты протянул мне пакеты с мукой, а казалось, будто небо и звезды; я любила тебя с момента, как ты впервые произнес мое имя… Я идиотка, потому что не сказала тебе всего этого раньше, но говорю это сейчас. И ты единственный человек в моей жизни, который заставляет меня чувствовать себя человечной, красивой, живой и потрясающей.
Я перевожу дыхание, ни на секунду не отводя от него взгляда. Я хочу, чтобы он видел в моих глазах переполняющую меня любовь. Мне во многом нужно ему признаться, немало нужно ему сказать, но кажется, что в языке не хватит слов, чтобы все это выразить.
Я знаю, что он зажмурился, когда с моих губ сорвалось «Я люблю тебя», но не знаю почему: чтобы забыть эти слова или чтобы насладиться ими, поймать их и не дать им улетучиться. Я хочу, чтобы он подошел ближе, без лишних раздумий, и распробовал их эхо, замершее на моих губах. Я так желаю отдать ему в поцелуе признание в любви, чтобы он впитал эти слова.
Но он стоит с закрытыми глазами и загадочной ухмылкой на лице. И теперь, когда я уже начала, теперь, когда я чувствую необычайную легкость в груди, я просто не могу остановиться.
– Я понимаю, что выбрала худший момент для признания, потому что умер Итан, потому что ты все еще злишься на меня за то, что я сделала семь месяцев назад, потому что специально выучила небольшой текст, чтобы рассказать тебе все, но не сказала ничего из того, что планировала. Но я больше не могу держать все в себе, это чувство переполняет меня, разрывает мое сердце. Так что вот… Я сказала. Все лучшие моменты своей жизни я провела с тобой. И я не хочу, чтобы это заканчивалось, – выдыхаю я, понимая, что сказала слишком много.
Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, но это слезы не грусти, а, наоборот, радости. Это чистое чувство. Я вдруг понимаю, что с самого начала обманывала себя. Единственное, чего мне не хватало в жизни, – принять себя такой, какая я есть, и осознать, что меня тоже могут любить в ответ. Этому меня и научил Чонгук.
– Единственное, что ты должен понимать, – заканчиваю я, – ты самый лучший мой друг на свете. Но я хочу большего, гораздо большего: хочу всего тебя.
На сей раз Чонгук поднимает веки. Его сапфировые глаза встречаются с моими, и я умираю в первый раз – от тяжести его взгляда. Они беззастенчиво разглядывают меня, оценивают. Я стою на месте, мои руки обмякли, дыхание сбилось, в висках стучит.
Чонгук по-прежнему не реагирует. А потом говорит низким и хриплым голосом:
– Я больше не злюсь на тебя за Момо… Ты ни в чем не была виновата. Это я ошибался.
Трагически повисает тишина, будто тридцать секунд назад я не излила свою душу прямо на пол лифтовой кабины. Это все, что он может сказать? Ладно, я рада, что он больше на меня не злится, но на вот это все мне плевать!
– Я знаю, что много чего сказала, но ты вообще услышал ту часть, где я сказала, что влюблена в тебя? Если нет, могу повторить.
Чонгук улыбается, но кажется, будто эта улыбка у него вырвалась случайно, а на самом деле он хотел сдержаться. Он мягко качает головой, не отрывая от меня взгляда. В эту самую секунду мне кажется, что он будто тоже говорит мне: «Я люблю тебя».
– Я услышал… Только это и услышал.
Я не обращаю внимания на сердце, выпрыгивающее из груди, и киваю. Ожидая его ответа, я чувствую себя идиоткой. Кстати, он вообще знает, какая у него роль? Стоило дать ему сценарий, чтобы он хотя бы выучил свои реплики. Нет, ну правда, потому что сейчас происходит какой-то отстой.
– И?.. – подталкиваю его я, все менее и менее уверенная. – По идее сейчас ты должен взять меня за руки, поцеловать и сказать, что я просто восхитительна…
В его темных глазах мелькает какая-то вспышка. Я вижу, как он поджимает губы, а затем подходит опасно близко. И вдруг раздается лифтовый «динь!» и открываются двери, а за ними стоит, нетерпеливо переминаясь, Дженни.
Пойманные с поличным, мы с Чонгуком смотрим на нее. Кажется, сегодня боги против меня.
– Простите, у вас тут проходит пижамная вечеринка в лифте, на которую меня не позвали? – спрашивает моя лучшая подруга, выгибая бровь.
– Как ты открыла двери? – удивляюсь я, чувствуя, как горят щеки.
Чонгук, в свою очередь, хранит молчание. Дженни смотрит на меня как на сумасшедшую.
– Нажала на кнопку, Эйнштейн.
– А… Он застрял…
Она чертовски медленно кивает, и я понимаю, что она мне не верит. Какой смысл что-то объяснять? Я протягиваю ей пакеты, и она быстро их берет.
– А ты не спешила. Кстати, ты не сказала, что собираешься завтра надеть?
Мы поднимаемся по лестнице, и Дженни болтает за всех нас. Мы с Чонгуком делаем вид, что все как обычно, будто я и не призналась ему только что в любви. Я очень кратко отвечаю Дженни, спиной чувствуя взгляд Чонгука. Сцена признания прошла не совсем так, как я представляла…
Он по-прежнему не сказал мне, что обо всем этом думает, любит ли он меня или хочет остаться друзьями. И, должна признать, я начинаю паниковать по поводу последнего.
– Угадай, что произошло! – говорит Дженни Тэхёну, когда мы заходим в квартиру.
Воспользовавшись тем, что Дженни накрывает на стол, я подкрадываюсь к Чонгуку, снимающему пальто. Он напрягается, когда я беру его за руку.
– Слушай, знаешь, ты… ты не обязан отвечать мне сейчас.
– Лиса…
– Я серьезно, – вру я, – сегодня мы поужинаем с друзьями, а завтра рано утром я иду на собеседование. У тебя будет полно времени, чтобы ответить мне. Хорошо?
Он смотрит на меня, и, не понимая выражения его лица, на мгновение я пугаюсь, что спутала его привязанность ко мне с любовью. И если это так, то я не хочу, чтобы он разрушил все мои надежды перед самым важным интервью в моей жизни.
– Хорошо, – соглашается он, целуя меня в лоб.
Я киваю и возвращаюсь в гостиную, где мы в прекрасном настроении ужинаем. Но я иногда поглядываю на него и понимаю: что-то не так.
Как будто он ищет способ, как ему выбраться из этой передряги.