Глава 27. День 99.
Стая поднимавших пыль джипов была разношерстной - черные, белые и синеватые, у некоторых на крыше были установлены пулеметы, некоторые выступали обычным средством передвижения для пеших сил. Я сомневался в намерениях приближавшихся ещё пару секунд до того момента, когда не удержавшись от азарта один из пулеметчиков не сделал первую очередь.
Пули раскидало в разные стороны: рядом глухо ударило в грунт, позади пробило автомобильный корпус, и затем несколько штук все же попало по цели. Одному из вояк впереди меня с громким хрустом перебило ноги на уровне бедер. Из под его пыльного зелёного костюма полилась кровь. Сабуров немедленно схватил товарища, чтобы не позволить ему рухнуть на землю.
-Ложись!- заорал он и с еле заметной аккуратностью уложил раненного в траву.- Открыть огонь! Ложись, ложись!- продолжал он, оглядываясь на растерявшихся около машин.
Застрекотал автомат, а вскоре второй. Сабуров ещё не успел пристреляться, и поэтому попал в стекло совсем близкого джипа только через десяток выстрелов. Тот испуганно свернул с дороги в степь. Ещё несколько последовали за ним: один с таким же пулеметом, другой просто набитый вооруженными людьми.
Глядя на вылезавших, обвешанных хорошей снарягой и брониками, боевиков в масках, я стал вновь вспоминать, кто является главной опасностью в карантинной зоне, кто не сравним с самыми сильными заражённым.
Раненый чуть простонал. Он был в паре метров от меня, рядом с Сабуровым. И, понимая, что пока бесполезен, я пополз к нему для перевязки.
Пока я полз, снова зашумели на этот раз уже оба пулемета. С грохотом, наверное, раз в десять громче всех наших стволов вместе взятых, они заколотили по земле и нашим джипам. В непрекращающемся свисте пуль и скрежета тонкого железа лишь изредка шумели выстрелы наших.
-Есть аптечка?!- крикнул я, добравшись до цели.
-В разгрузке!- с сильным выдохом ответил раненный.
Я немедленно полез в аптечку на его экипировке. Бинтов на поездку он не пожалел. Двух объемных мотков хватало с остатком, разве что такие слишком сложно было просовывать под ногами.
В одной из ног даже виднелась переломанная кость, добавочно разворотившая рану. Я понятия не имел, как нужно было поступить с переломом, а спрашивать Сабурова времени не было. Поэтому я просто решил истратить на рану почти весь моток.
-Вот уроды!- Сабуров почти прорычал.- Подбираются ближе!
Он отработанным движением сменил магазин и вновь открыл редкую избирательную стрельбу.
-Их много?!- как только я завязал кончики бинтов, то схватив помповик полез вперёд.
-Выше крыши! Уже человек двадцать! Скоро окружат!- он огляделся.- Так, к машинам нам уже не пробраться - все, нахер, под обстрелом!
Обернувшись назад, я увидел полностью растерзанный свинцом джип Сабурова. За ним мелькал кто-то из наших, но непонятно кто. Все они и правда были прикрыты лишь временной заслонкой из груды металла. А пробраться к ним мы могли только, если бы пробежали полсотни метров по совершенно открытому пространству вдоль забора.
-Сука!- он вытащил из кармана рацию.- Это Сабуров! Слушаем внимательно! Все, кто у входа, сдерживаем натиск, чтобы прикрыть тех, кто уже около машин! Те, кто у машин, есть исправная техника?
"Одна..."- ответил Руся.
-Теперь немедленно садитесь и попытайтесь оторваться, пока есть фора! А мы возвращаемся в бункер!
"Мы не можем..."
-Валите быстрее, нахер! Нет времени! Нам не подобраться! Мы ближе к воротам! Никаких разговоров!
"Хоро..."
Мы не успели дослушать ответ, как по ушам ударил треск разорвавшейся гранаты. Боевики подобрались ещё ближе. Чуть высунувшись над травой, я понял, что Сабуров был абсолютно прав, и все, что мы могли делать - это отстреливаясь уходить к бункеру.
Джипов было около десятка. Часть из них снова пришла в движение, чтобы обогнуть нас по кругу и зажать со всех сторон. А бойцы в это время продвигались в траве и отстреливали нас, даже не допуская возможности своих потерь.
Застреляли совсем близко. Взорвалась ещё одна граната. Где-то среди наших закричали, отчего наше отдаление показалось почти надрывом реальной физической связи, словно надрывом собственного тела.
Мы с Сабуровым взяли за плечи раненного и, пока непрерывной очередью нас прикрывал прапорщик, чуть приподнимаясь двинулись к ним. Добравшись до них с Богданом, мы сами принялись за стрельбу.
Совсем неожиданно Сабуров с первых же выстрелов задел одного из приближавшихся боевиков. Все они снова залегли в траву.
Их сменил пулемет, напомнив о себе громкими ударами по бетонным плитам забора.
Я машинально уткнулся в землю, успев на какую-то долю секунды, когда, оказавшегося первым на пути мощной очереди, Сабурова пробило в районе лба. С развороченным затылком он разлёгся в траве. Все произошло так быстро, что мысли просто покинули меня, оставив наедине с картиной растекавшегося по спине Сабурова его же мозга, которым и был он сам.
Сразу же я отвернулся. Под неровный ритм стрельбы попытался переключиться. Дерьмо!
К воротам мы решили ползти, совсем не поднимая голов. Пока никто из нас не отстреливался, напавшие подходили все ближе, отчего пули все кучнее били по забору над нашими спинами.
Вскоре снова пришлось вставать. Практически в это время граната залетела в один из наших джипов. Огонь, перемешанный со стеклом, на несколько мгновений задержал мой взгляд. Я понял, что боевики сумели подойти слишком близко, по крайней мере, ко мне. Их лица, скрытые масками с дырками для безбровых холодных глаз, каким-то образом оказались совсем рядом. Они окружали нас со стороны ворот.
Витю с раненным на плече, как самую неподвижную цель, сразу накрыли дождем из свинца. Никогда до этого мне еще не приходилось видеть в реальности, как человек волнообразно извивается, пока его щедро решетят пулями.
-Внутрь!- кричал прапорщик, забегая в ворота. Сперва он опирался на Богдана, но за три метра до ворот, вдруг нашел в себе силы и бегом, похожим на прыжки, самостоятельно проник на объект.
Боевики показались с противоположной стороны от дороги. Не размышляя ни секунды, они открыли огонь. У Богдана даже не было в руках оружия, когда ему прострелили грудь.
Я выстрелил в ближайшего, но промазал. Затем по животу прошел сильнейший, обжигающий удар. Его тепло как будто бы поднялось к голове, и весь окружающий ужас отошел из реальности. Реальность вязкой струей утекала сквозь мои пальцы. Как бы я не прижимал ладонь к дырявому животу, она не останавливала свой уход, словно это должно было случиться рано или поздно. Сейчас.
Тело со всеми своими ощущениями покинуло меня. Как ординарную жестокую или не очень данность, я наблюдал подъем своего взгляда от горизонта к небу, все глубже к его миксу синевы с подливаемым в него паром, как чай с молоком, как затянутый момент смешивания. Где-то он был серым, где-то еще идеально белым. Потом прозвучал хлопок моих внутренностей о поверхность степи. Глаза прикрылись.
* * *
Моя голова лежала, склонившись на бок. Ноги были чуть выше. Похоже, из-за того, что меня уложило по склону вниз головой. Сильнейшая боль окутала мое сознание, вливаясь в него подобно тем самым тучам сверху. Их над лежащим в траве телом Богдана стало еще больше. Я не помнил сколько прошло времени, пока, корчась от удушающего жжения, я пялился в одну единственную точку.
В руке кровотечение уже не ощущалось. Наверное, благодаря, падению на спину. Зато вся кожа вокруг раны словно была воспалена, и превратилась в огромный комок сильнейшей боли.
Я постарался абстрагироваться от ее ощущения, чтобы хоть ненадолго переключиться на восприятие внешнего мира. С горем пополам мне удалось повертеть головой в стороны и прислушаться.
Вокруг лишь тихо шелестела трава, подгоняемая нараставшими порывами ветра. Они нагнали на небо толстые слои черных туч, успевших образоваться за длинный, испепеленный жарким солнцем, день. И никаких больше ревов машин, стрельбы и взрывов.
А рядом только мертвые тела, одним из которых должен был стать я сам. Ведь нападавшие даже не удосужились добить меня. Тупые уроды! И что они сделали с остальными? Кого еще оставили в живых? Перед выстрелом до меня донесся звук взрыва одной из машин, а может и двух.
Сознание от кровопотери совсем покидало меня. Если пара застывших минут была шоком, то дальше, насколько мне было известно, я должен был отключиться. В пустынном ядерном полигоне это означало стопроцентную смерть.
Я перенес руку на другую сторону. Любое напряжение живота вело к усилению боли. Поэтому мне оставалось ползти при помощи рук. У вояки, которого я перевязывал, или у Вити, что был с ним, должны были остаться бинты. Остановка внешнего кровотечения продлила бы мою подвижность еще хоть на некоторое время.
Цепляясь за стебли жесткой степной травы и периодически вгрызаясь пальцами в грунт, я подобрался к двум телам. При этом каждое движение вызывало дополнительную кровопотерю, что к счастью оправдалось найденной у Вити аптечкой с бинтами и парой шприцов.
Перевязка затянулась. Я все хуже соображал и все хуже владел руками. Иногда моток бинта падал где-то под спиной и откатывался в сторону.
Все это было бессмыслицей. Даже, если бы мне не стало хуже, в таком состоянии я смог бы разве что проползти в одиночку не больше пятидесяти метров.
Поэтому я стал кричать, одновременно перевязывая себя. Это помогало справиться с болью и затуманенным состоянием. И, когда голова прояснилась, мне вдруг стало понятно, что я был один. Никто вокруг, по крайней мере, не был в состоянии мне ответить. А таким мог оказаться Богдан. Он тоже мог оставаться живым, благодаря, дарующему выносливость, вирусу.
Я наспех закончил перевязку и, захватив аптечку, пополз к нему. От монотонного ковыляния локтями по земле, живот трясся, отчего приступы боли усиливались в несколько раз. Их почти невозможно было игнорировать. Поэтому я останавливался, стискивал зубы и утыкался лбом в руку, пока реальность снова не начинала угасать. Тогда я снова приходил в себя и до изнеможения быстро проползал еще немного. Через три таких рывка мне наконец удалось добраться до Богдана.
Он почти не дышал и потерял очень много крови. Как я не пытался привести его в чувства, ничего не выходило. Грудь все так же почти не шевелилась, а пульс оставался совсем слабым и редким. Скорее всего, ему прострелили одно легкое. И, может, сердце не останавливалось еще лишь потому, что каким-то фантастическим способом вирус поддерживал организм.
На всякий случай я решил перевязать его остатками бинтов с надеждой, что это еще могло спасти его. Но все сильнее уставая, теряя рассудок и выступавшую кровь, я все больше сомневался, что кто-то из нас еще мог спастись в этот день. Когда перед глазами темнело, казалось, что никого и ничего кроме моей боли во вселенной уже не оставалось.
А затем у меня возникла мысль. Если в тот момент я был готов продлить свою жизнь на любой, пусть даже самый маленький отрезок времени, мне подошел бы и совсем сумасшедший способ. Его я придумал сегодня утром, как возможный вариант спасения Ильи.
Священник называл вирус порождением дьявола, нематериального существа, воплощающего в себе все мировое зло. Но несколько месяцев назад он обрел свое материальное тело, которое сектанты увидели в вирусе. И теперь я заключал с ним негласный договор.
Повезло, что у нас с Богданом была одна группа крови. Можно было осуществить все напрямик. Я набрал из его вены полный шприц, оправдываясь тем, что вернул себе лишь малую долю отданной багровой жидкости. Затем не без проблем воткнул иглу себе в руку и пустил зараженную кровь по собственным сосудам.
Голова закружилась. Я снова разлегся на траве, уставившись в темно-серое с просветами небо.
* * *
Когда боль сказочным образом отступила, я окончательно пришел в себя. Редкие капли дождя начали попадать по лицу. Снизу казалось, будто сближаешься с тучей. Со временем она становилась все более привычной и знакомой, удаленной не на двухкилометровое расстояние, а на несколько метров. И ничего перед глазами кроме этих медленно бурлящих гигантских паровых масс. Они уже совсем здесь, растворяют и влажными касаниями треплют за щеки.
Я закрыл глаза и понял, что никаких симптомов еще не появилось, наоборот мое самочувствие резко улучшалось. После глубокого вдоха мне удалось приподняться. Рана слегка заныла, но гораздо терпимее. Даже пресс без проблем напрягался. Я присел, успокоил дыхание и осторожно поднялся на ноги. С непривычки слегка зашатало, отчего меня чуть не унесло на Богдана.
Он все еще лежал. Я наклонился, чтобы прощупать пульс, и от результата пошатнулся сильнее. Сердцебиение отсутствовало совсем. На всякий случай, я проверил реакцию его зрачков на свет. . Могло ли это случиться из-за того, что я забрал у него немного крови? Или он итак уже умирал?
Мне стало не по себе. Не важно - виновен или нет, я оказался один, тяжело ранен и заражен около заброшенного города. Или не заброшенного, а населенного теми самыми тварями, которые ночью придут сюда напитаться трупами.
Самокопание уже ничего мне не даст. Учиться над ошибками поздно. Доделать хоть что-нибудь - вот о чем мне нужно было думать.
Я осмотрелся и обнаружил, что боевики собрали все наше оружие. Нужно было проверить машины. Я поковылял, опираясь на забор, а потом согнувшись добрался до двух искореженных джипов. Один был сильно обстрелян, а второй сожжен. Между ними, в бывшем укрытии, в грунт впитывалась кровь. Ее было уже мало для того, чтобы определить, в каком углу сидевшего достал осколок или пуля.
В обгоревшем было кое-что похуже. На водительском сидении осталось сильно обожженное и растерзанное тело. Автомобиль был «Крузером» Ильи, поэтому я не мог догадаться, кого именно граната застала сидящим внутри.
Остальные, видимо, попытались оторваться, но не понятно с каким успехом. Степь казалась бесконечной. По сотне километров в каждую сторону, чтобы добраться до какого-нибудь укромного места. Там за горизонтом они могли все еще уходить от преследования, а могли быть уже уничтожены.
Сперва я хотел броситься в степь, чтобы найти что-нибудь, следовать по переплетениям, удаляемых дождем, следов протектора. Потом я просто сел на землю. Я осознал, что потерял их. На это не хватило бы оставшегося времени. Мне следовало идти в город.
За поясом остался нетронутый пистолет. Хватит на одного зараженного, скорее всего, на меня самого. Еще была рация, но она безжизненно шипела, заполняя пустую грунтовку однообразным хрипом. Я пытался захватить из багажника сабуровской машины большую военную, но не смог протащить ее и десяти метров, после чего просто бросил ее в траву.
Действие вируса уже позволяло мне волочить ногами по открытой местности, не ощущая серьезных болей. Миновав забор лаборатории, я включил рацию и зашагал к мелькавшим впереди зданиям.
Три месяца, три месяца эпидемии должны были подготовить к такому исходу. Смерти, убийства, которые часто приходилось видеть собственными глазами, ночные кошмары, которые я всеми силами пытался забыть, перестрелки, в которых случалось быть непосредственным участником - все это не могло не добраться до меня.
Наверное, поэтому я не принимал новых правил. Во всех увиденных трагедиях я видел себя, понимал, что если это происходит с кем-то, то однажды может произойти и со мной. Когда после кошмарного сна я попытался в бешеной погоне остановить Эдика на пункте раздачи, я, кажется, знал, чем все закончится. Поэтому мне всеми силами хотелось остановить хаос и эпидемию.
Теперь мне хотелось знать, что нам удалось победить хоть что-то из них.
За скелетом, когда-то застрявшей на примыкающей дороге, синей шестерки с разобранными внутренностями шевелился человек. Я достал пистолет и снял его с предохранителя. Человек уже должен был заметить меня, просто слишком долго поднимался. Рядом я заметил труп только что убитого пса, видимо, зараженного. Значит, передо мной был некто здоровый.
-Кирилл?!- возникло над капотом страдальческое лицо прапорщика.
Или не совсем.
-Вам удалось уйти?!- совсем неожиданно я обрадовался нашей встрече.
-Я лег возле трупов,- он кряхтя встал на ноги,- А эти подумали, что я спрятался в бункере. Они вправду боятся туда заходить! Ждали, пока кто-нибудь спуст... А как же ты?
-Меня подстрелили и бросили,- во мне промелькнуло недоверие.- Вы разве не видели, когда выходили?
-Я думал, вас всех перестреляли, не думал, что... У тебя вся кофта, на, в крови!
-У меня кровопотеря, несовместимая с жизнью. Я специально вколол себе зараженную кровь, чтобы под действием вируса подняться на ноги.
-Так ты тоже теперь заражен?!- он смотрел на меня как на сумасшедшего своими чуть поблескивающими глазами.- И лекарство не у тебя?- его глаза прищурились с намеком на заискивающую улыбку.
-Я отдал его Максу, помните, прямо при вас. Теперь я даже не знаю, жив ли он. Я в том же положении, что и вы.
-И куда ты теперь?- за испарившейся маской лицемерия выступила его истинная боль и усталость.
-В город. Попытаюсь рассказать о том, что мы нашли и кого тут встретили. Этажа с десятого рация должна передавать почти на сотню километров. Там, может, свяжусь с военными или с городом, если достану.
-Ладно,- опираясь на карабин вместо костыля, прапорщик вышел ко мне,- Я пойду с тобой, пока могу. Здесь,- он кивнул на собаку,- выбежал этот пес, сперва думал, здоровый, а потом чуть не накинулся на меня. Спустил на говнюка полмагазина. Можно за тебя держаться?
-Не стоит, я сам еле иду.
Грунтовка тянулась до железной дороги, за которой в степи возникало большее количество рукотворных строений.
Пока шел, я пытался воспринять реальность вопреки медленно мутневшему разуму. Скоро все это должно будет стать простым ландшафтом, где обезумевший я буду искать пропитание. А сейчас я видел территорию, испещренную следами тех, кто обладая разумом, развернул здесь смертельную борьбу.
Сперва ядерные взрывы, а теперь эпидемия. Непонятно, чем была последняя - началом военных действий или терактом. Все эти вещи были грызней за некие, неизвестные нам пострадавшим интересы. Эти степь и город были полем боя для кого-то, игравшего в войну. И, не зная об этом, мы позволяли в нее играть.
В этом я был согласен с Полиной, с частью ее слов, произнесенных в тот вечер ярких фар и темной ночи, который я всеми силами вытравливал из головы. Как только одни ресурсы стали доступны, мы создали новые, создающие очередной дифицит. И какие тогда ресурсы стояли на кону здешней разрушительной игры?
Ни один зараженный не породил стольких разрушений, сколькие породили несколько здоровых людей, с одним из которых я был хорошо знаком. И тут мне расхотелось знать, чем закончится этот путь разрушений, потому что сам ответ окружал меня - пустошь с мертвыми артефактами былой действительности.
Прапорщику было все тяжелее и тяжелее идти.
-Я прослужил двадцать пять лет,- он никак не мог стерпеть тишины,- Но ни разу не был на войне,- каждое последнее слово у него выделялось кряхтением,- А теперь, вот как вышло, что побывал в бою не на службе, на. Вот так, нахер!- прапорщик неуклюже передвигался, опираясь на крабин.- Даже в армии всегда было на кого надеяться, но тут стало совсем не по-человечески. Привык, что всегда могу вызвать полицию, скорую, когда будет хреново. Понимаешь, на? А теперь только на самого себя! Никто совсем не придет! Ниоткуда! Где эта наша самооборона, которой мы стали ненужны, после того, как отказались им подчиняться?
-Как по мне, так нам пускали пыль в глаза. Надеяться на себя нужно было всегда, теперь мы оказались вне иллюзий. Зато сейчас у вас есть на кого надеяться - мы оба лишены всего, за что можно было бы предавать и нарушать обещания.
-Аж дрожь берет от того, что так, не пойми за что! Всех перестрелять, суки!- он встал отдышаться.- Как считаешь, это Пашины уроды были?
-Вряд ли. Эти вели себя как профессионалы, как целая армия профессионалов. Вам же виднее, как военному?
-Да-да. Таких чертей еще поискать, на!
-Такие бы в городе сразу стали знаменитостями, но они, явно, сидели здесь с какой-то своей целью. Для них борьба в погибающем городе - это мелочь, в которую им даже не захотелось втягиваться.
-Но в лабораторию они зассали сунуться!
-Насчет доверия,- обернулся я.- Там внизу мы нашли две ампулы. Одну я скрыл для брата и спрятал потом у наших.
-Вот как?!- прапорщик остановился.- Ну, ты и скотина! Я бы тебя, наверное, пристрелил!
-А сами не думали о том, как припрятать лекарство, чтобы поскорее вылечиться?
-Возможно,- он был слегка шокирован моим откровением.- А ведь из-за вас я сюда и поехал, из-за вас нас здесь похоронили!
Я потянулся за пистолетом.
-И меня самого...
Прапорщик молча приподнял карабин, пока не решаясь нацелить его на меня. Это побудило меня смириться со своей участью.
-Тогда что вам мешает застрелить меня?! Никто больше ничего не видит! Мы тут одни и, скорее всего, здесь и умрем!
-Нет,- он злился и все крепче сжимал в руке цевье.
-Почему нет?!- я постепенно переходил на крик.- Прояви свою реальную эмоцию напоследок!- я пытался перекричать свой страх, страх смерти.- Мы все-равно умрем! Ничего дальше! В городе никого нет! Ты же понимаешь это? Это дорога в никуда...- внезапно мне расхотелось говорить.
Я присел в траву и бросил пистолет рядом. Все не имело значения...
-Да похер уже, кто ты такой,на! Не буду я никого убивать!- прапорщик опустил карабин и начал поднимать меня.
Я поддался, взял пистолет и встал на ноги.
-Доверяю я, на! Не пойду я один! Ты чего начал? Да я сам бы так поступил!- ослабшим кулаком он постучал себя в грудь.- Мы все такие! Извиняй...
Дождь закончился, но земля оставалась мокрой. Из-за этого дорога в низинах превращалась в сплошную грязь и лужи. Приходилось обходить их по мокрой траве.
Приклад карабина прапорщик уже целиком вымазал грязью. Заходя в вязкие места, он сильно топил его, опираясь всем своим весом.
Нам обоим было плевать на испачканную обувь и оружие. Они больше не будут волновать нас, когда вирус целиком овладеет организмом. Нам было плевать на промокшую окровавленную одежду. Мы просто шли.
Я окончательно перестал укорять себя в уже сделанном. Это было там, далеко и неизменно в ситуации, где мы просто существовали.
Прапорщик говорил ещё некоторое время, пока не заметил, что выговариваться ему не о чем. Все в его прошлом вдруг оказалось каким-то мелочным и бестолковым. Незаметно он превращался в старика, какие с полным спокойствием откладывают себе на похороны и подбирают место на кладбище, попросторнее и поближе к родным.
Также и я старался не думать о недавних проблемах, о судьбе города, о планах тех вооруженных людей, о чем-то уже неважном.
* * *
За железной дорогой скоро появился асфальт. Нога приятно ступила на его твердость, покончив с моей шатающейся походкой. Прапорщик молча стукнул по дороге прикладом.
По правую сторону в земле появились огромные рытвины для промышленных строений или чего-то подобного. Они чередовались с громадными гравийными площадками, сквозь которые кое-где пробивалась трава. Благодаря ей этот обширный участок ландшафта не выглядел искусственным. Его выдавали лишь нагромождения плит с двумя бетонными комнатками или вагончиками.
Уже сложно было предположить о предназначении этого хаоса объектов, представить, что их размещали из рациональных побуждений, что эти несколько гектаров были перемолоты парой бульдозеров, а не матерью природой.
Рытвины, как и озера в этой степи, вообще казались случайными следами гигантских существ, нежели остатками, некогда содрогавших землю, советских проектов.
Как будто в землю здесь втыкал когти огромный дракон, похожий на темно-синюю величиной в треть неба тучу. Он облетал всю степь, кормясь разрушительной энергией атома, рассеивая крыльями пухлую верхушку гриба и выклевывая из земли весь брошенный теперь грудой металлолома транспорт. Потом с неба он разглядывал непонятные для него строения, брошенные самоуничтожившими себя мелкими существами, отрывал части строений и вил из добытого железобетона своё неэстетичное в понимании крошечных существ гнездо.
Человек не мог сделать этого, потому что я был таким же человеком, и прапорщик был им, и мы оба волочили свои слабые тела по отнимавшей последние силы степи.
Дорога выровнялась в одну ровную линию, какими были все остальные в этой идеально ровной степи. Даже деревья не торчали на горизонте. Они росли только у обочины, создавая визуальный коридор, ведущий напрямик к таинственному городу.
Продолжая молчать, при этом сохраняя одинаковую скорость и наименьшую дистанцию, мы двигались по удивительно сказочному пути. Его однообразие сильно усложняло ходьбу, с каждым пройденным деревом намекая, что вот-вот и вы на месте, но здания города оставались вдали, как и раньше.
Я давно отметил такую особенность при передвижении по степи. Позволяя заглядывать за горизонт, она всегда обманывает мозг путника, усиливает ощущение пустоты земного шара. Повсюду шрамы цивилизации, но ни одного человека, кроме нас, двух израненных путников, в ней больше нет. Вирус может сделать весь мир таким, напоминающим скорлупу уже несуществующего яйца.
Несмотря на однообразие пути, я все же пытался растянуть его, потому что еще чуть чуть и день должен будет закончится, а второго нам не придется застать. Когда мы вышли на перекресток вблизи пригородной промзоны, время напомнило о своей быстротечности.
-Все-е...- прапорщик сильно дрожал.- Не могу дальше,- он неожиданно уселся на пустынную площадку перекрестка.- Голова трещит, сраный дождь!
У меня не было повода тащить его за собой, даже сказать что-нибудь успокаивающее. Я просто пялился на него в полусогнутом состоянии, как на суровую данность.
-Убрать бы это мокрое говно!- прапорщик не расстегивая стянул свою камуфляжную куртку.- Аа!- зацепившийся рукав он отчаянно начал рвать.
Стоя посреди перекрестка, я сам почувствовал, как ужасны промозглый воздух и все эти непросыхающие гектары земли с четырех сторон. Боль. Озноб. Медленное, глубокое дыхание еще успокаивало меня.
-Так!- мой спутник кинул порванную тряпку к обочине.- Извини, не дойду до города...
-Да самому хреново...
-Подумать только, что последним увиденным человеком, на, окажешься. Я то думал, случись что, подцепи эту сраную заразу, закончу в больнице, рядом с женой, с детьми, чтобы знать, что не конец, что они будут дальше... за тебя... жить. А тут как будто весь мир со мной к херам умирает,- он посмотрел на город, затем на меня.- Начерта мы с тобой еще спорили за это лекарство, только время потеряли...
Я кивнул и продолжил молчать. Челюсть словно онемела.
-Слушай, ты, типа, сам или тебя?- он положил карабин себе на колени.
-Чего?
-Ну, все равно, куда ты дальше такой пойдешь? Тебе же не больше суток со здоровой головой осталось... Не знаешь, разве, какие потом боли начнутся? Они же все потом так от них охеревают. Пока время есть...- прапорщик приподнял карабин.
-Не-не, сам справлюсь...
Он зажмурился и сглотнул, потом трясущейся рукой протянул мне ствол:
-Тогда помоги... Не сам, не могу грех на душу брать... Может, там и есть что еще...
Я взял у него оружие, передернул затвор и отошел обратно на расстояние. Прапорщик медленно, тяжело, преодолевая боль, встал на ноги. Его лицо страдальчески сморщилось, как промокший песчаный замок. Рот прикрылся только, когда он попытался состроить героический вид, принимающий свою неизбежную судьбу. Прапорщик выпрямил спину, вздохнул, стиснул зубы.
Морщинистый лоб оказался в полукруге прицела, но я продолжал видеть часто моргавшие глаза. Мне нужно было прервать это движение, абстрагироваться от их человеческого смысла, воспринять как простой неодушевленный объект. Только вирус еще не сделал мое мышление таким.
-Вы точно не сможете сами?- я оторвался от карабина, как это делает фотограф, чтобы изменить композицию.
-Нет... Разве ты не валил кучу людей, пока работал с Пашей?
-Чтобы прям совсем, то только зараженных. Я, в основном, со своим пистолетом ходил, а на него патронов нигде нет.
-Это ты удивил!- прапорщик искренне улыбнулся.- Но я то и есть, на, зараженный! Хорош уже!- его голос резко повысился.- Не тяни резину!
Я снова прильнул к карабину. Руки сильно дрожали. Прапорщик заглянул в самое дуло и трижды перекрестился, потом взглянул в небо и снова нетерпеливо забегал глазами по стволу.
Я закрыл глаза, въелся ушами в завывания ветра. Он был прохладным, таким же как поверхность спускового крючка, и противно влажным, как, прижатая прикладом к плечу, промокшая кофта. Милосерднее всего было застрелить его. Я сжал указательный палец.
Оружие стукнуло об асфальт. От грохота разорванного пороха заболела голова. Проступил пот и пробежали мурашки. Я упал на четвереньки.
Мельком в мое поле зрения попало тело уже мертвого прапорщика. Одолела тошнота.
Все было влажным, холодным, пустынным, таким несуществующим, таким же, как еда, переваренная еще утром. Но пустой желудок продолжал урчать, пытаясь опустошить себя окончательно. Из-за него вновь заныла забытая рана. Внутри почувствовалась кровь.
Снизу асфальтная площадь выглядела огромной. Мы будто находились на пьедестале посреди бесконечной степи. Все огромное пространство словно было выделено под наши гадкие ощущения. Я подумал, что, если тут когда-нибудь еще проедет человек, он воспримет следы убийства как монумент величия вирусу.
Поднимаясь, я инстинктивно оглядел просторы, пытаясь узнать, смотрел ли кто-то на произошедшее. Но смотрела только безмолвная степь. Пока сознание оставалось ясным, я должен был продолжать идти в город. Он уже глядел на меня своими окнами.
Даже поднявшись на ноги, я продолжал ощущать себя раздавленным и маленьким, словно подцепил это чувство с земли и больше не мог от него избавиться.
Туча показывала свой драконий хвост в большом для меня, но маленьком для нее пространстве между землёй и небом. Как будто ещё немного и они соединяться, незаметно для огромной вселенной прихлопнув крошечного меня.
Только в городе было хоть что-то знакомое, лишённое безмятежного размаха. Оставалось вдохнуть и пройти полкилометра.
К сожалению, я ошибся, и в нем не было десятиэтажный домов, только четырех и пятиэтажки. Весь он был словно намазан на степь. Вездесущая, она пробивалась повсюду - и на окраине, и в центре, между которыми почти не было разницы. Асфальтные улицы и здания просто стояли посреди степи, с огромными промежутками песка и жесткой травы, в которую перетекали края чуть треснувшей улицы и обломки двух снесенных кварталов.
Таким он открылся мне за районом промзоны с лабораториями ядерных исследований. Там я уже стал узнавать город, в котором несколько раз бывал. Он всегда был не особо людным, но теперь стал абсолютно пустым.
Я догадался, почему улицы не наводняли заражённые люди и собаки. Все они боялись дождя, включая того пса, которого застрелил прапорщик. Тот, оказавшись в голой степи, искал в машине убежища.
С одной стороны погода шла мне на пользу, с другой водобоязнь начиналась у меня самого.
Рация прошипела парой неразборчивых фраз, кажется, на казахском. Я отошёл с открытой улицы к деревьям. Оттуда мне стало заметно, что в некоторых квартирах ещё горели, плохо заметные в сумерках, лампочки. Их или забыли выключить прежние жильцы, или они до сих пор там оставались.
Нужно было проверить, может попросить помощи. Главное, чтобы ничто во мне не выдавало зараженного. Ещё лучше подняться на пятый и прослушать все радиочастоты, выйти на связь.
Ближайшая пятиэтажка располагалась на соседней улице. Я пошёл через двор.
Пустота ошеломляла. Даже две оставшиеся машины были разобраны на запчасти. Наверное, я поспешил с выводами о заселенности города.
В этом же дворе у меня случился первый приступ светобоязни. Отражение заходящего солнца попалось мне в окне дома. Сразу заболели глаза и к горлу подступил ком. В голове как будто началось землятресение, вызывающее треск по всему черепу.
Стараясь больше не смотреть в ту сторону, я двинулся дальше. Там соседний дом закрывал тенью прилегающий двор и гаражный массив, уже погруженный в сумерки.
Я шел по узкой дороге между массивом и четырехэтажкой. На середине я остановился, чтобы посмотреть, не горил ли в ней свет. На первом он встретился, но немного иной: два мерцания возникли прямо за стеклом. Я отшатнулся к стенке гаража.
В квартире стоял кто-то с длинными волосами, чуть приоткрытым ртом и смотрел на меня. Вроде без намеков на нападение. Но на всякий случай не спуская с него глаз, я пошел дальше.
Воздух, по-моему, стал более сухим. Поэтому зараженные начинали активизироваться. Нужно было поторопиться найти квартиру до темноты.
Стоило ржавым гаражным стенам кончиться, как я оказался в другом просторном дворе, где у открытого подъезда сидели люди. Они не разговаривали. Только, обняв себя руками, смотрели в пол. Точно зараженные, просто в непривычно аккуратной, не разорванной одежде. Пока они не смотрят в твою сторону, у них обычно не мерцают глаза. Разве что, если источник света возникнет под определенным необычным углом.
Выставив перед собой карабин, я присел у куста. Миновать двор, не показываясь инфицированным на глаза, у меня бы не получилось. Можно было без шумихи обойти дом с улицы, рискуя попасть на глаза опасным людям или псам.
И как на зло, с той стороны послышался протяжный ревущий крик. Я обернулся и увидел прошедших между домами зараженных. Видимо, полезли к затемненным местам.
Возвращаться назад не вариант. В то же время впереди те двое, спокойные на вид, но явно такие же безумные как и другие. А стрелять нельзя - любой шум может привлечь остальных.
Вскоре из подъезда выбежала заражённая девочка лет десяти. Она была инфицирована совсем недавно. Проявляла долю сознания. Выскочила во двор и, споткнувшись, раскатилась по земле.
Кажется, она только начала чувствовать проявления болезни и, поэтому быстро носилась, не находя нигде облегчения. Сидящие рядом рыкнули на нее. Один даже приподнялся и махнул руками. Он злился и вел себя непредсказуемо, впрочем, как и все остальные.
Самым странным был появившийся из-за гаражей. Крики позади прекратились, из-за чего он, видимо, переключился на девченку.
Он был странным, потому что шел с укороченным "Калашом" наперевес и вел себя вменяемо, несмотря на то, что внушал вид психа, вымазавшегося в крови. Сперва я даже принял его за местного выживальщика, одного из тех боевиков. Но скоро он проявил себя.
Девчонка глянула в мою сторону, продемонстрировав еле заметное мерцание, потом хотела побежать вперёд, но была остановлена удачным выстрелом странного.
Глушитель на автомате сдержал грохот, обратив внимание лишь самого подвижного из сидевших рядом. Тот сморщился и закричал, за что тоже отхватил пулю. После ранения он развалился на земле и всё ещё пытался кричать, запрокинув вверх на стрелявшего голову. Вооруженный в это время накинулся на девченку, а затем, обнажив зубы, начал вгрызаться ей в шею.
Подобное я видел в самом начале эпидемии, когда заражённый пёс продолжал думать, чтобы пробраться когда мне. У них как будто была некоторая невосприимчивость к вирусу, что делало их лидерами среди инфицированных.
Они могли предугадывать хитрости своей жертвы, выслеживать, убивать исхищренными методами. При этом они были все теми же, жаждавшими крови, тварями.
Этот совершал свою трапезу с неким сексуальным подтекстом. После испустившей кровавые фонтаны шеи он перевернул тело ослабевшей, но не переставший сопротивляться, девченки и, обнажив ее не сформированную грудь, начал рвать ее зубами.
Подстреленный продолжал шипеть и подниматься, но какие-то из его мышц были повреждены слишком сильно. Скоро его товарищ, ранее спокойно сидевший напротив, неуклюже вывернутой рукой протер обслюнявленный рот. Затем он оглядел тупыми безучастными глазами барахтающихся и, не упуская возникшей возможности, накинулся на раненого.
Тот отбивался, кусался, царапался - крови во дворе становилось все больше. Обкусав грудь девчонки до ребер, стрелок вновь повернул ее и теперь уже явно решил изнасиловать полуживое тело. Только инстинкта размножения им не хватало!
Эта хрень вместе с влагой и головной болью побуждали во мне привычный для инфицированного гнев. Если бы я мог безшумно прострелить башку тому уроду!Размазать его мозг свинцом по поребрику! Неспособность лишь сильнее давила на нервы.
Солнце скрылось за тучей. Я уже хотел обойти двор по улице, как где-то за домом прозвучал лай, а следом ещё один, чуть дальше. Плюс два заражённых во дворе - нет, слишком рискованный путь.
На другом, одновременно пожирая плоть и снимая штаны, инфицированный, кажется, не замечал ничего вокруг.
На всякий случай я все же поставил палец на спусковой крючок. И тут меня пробила внутренняя боль с подобием озноба из-за капель собственного пота. Противно было смотреть даже на мокрую землю и подтёки под козырьком гаража - любая, даже внутренняя влага пронзала до костей, буквально сверля их своими мощными едкими струями, сквозь кожу и мышцы, словно вгрызаясь зубами.
Вирус брал надо мной вверх, хотя я радовался, что ещё мог мыслить. Это значило, что так или иначе у меня ещё было превосходство над заполонившими город тварями. Нужно было только воспользоваться им.
"Пофиг, если не удачно!"- подумал я.- "В конце концов, я тоже заражённый. Но в отличии от них я делаю то, что хочу, наплевав на животные инстинкты."
Одним из таких был страх. В детстве меня сильно пугали собаки - их непредсказуемость и острые зубы. Мы никогда не держали их дома, но пёс был у моей тети, в гости к которой меня было не затащить. Сейчас же мне смешно вспоминать, как я боялся этих безобидных существ, когда мир наконец показал мне настоящих монстров.
Тогда я считал, что они агрессивно настроены при любом твоём появлении. Но они были слишком умны для этого, они всегда внимательно наблюдали за мной. Их реакция отражала мое поведение. "Они чувствуют, когда ты боишься!" - помню, как сказали мне.- "Стремятся угадать, как ты настроен, но у тебя есть шанс их обмануть."
С собой у меня остался бесполезный в этой местности мобильник и спутанные в клубок черные наушники. Никогда не понимал крутость белых. Заткнув уши, я включил музыку на такую громкость, при которой ещё мог слышать посторонние звуки. "La fee verte - странно, но сойдёт" Потом сделал пару осмысленных вдохов и выдохов, как это делают при медитации, забыл про боль, поднялся. Ничто не должно было меня выдать.
Заходящее солнце вновь заявило о себе. Свет как буря резко возник меж домов. Он осветил окружающую степную траву, которая простиралась и по двору, и по улице. Значит, я до сих пор двигался по той же зеленовато-желтой пустоши над которой летел неописуемых размеров дракон. А все остальное было просто размазанно по ней, совсем тонким слоем, никак не мешавшим летящему существу. Для него все внизу подобно призракам и картонным декорациям.
Эти внизу занимались своими делами, лишь на секунду обратив свои сверкающие глаза на меня. Они были совсем рядом. Так близко, что я мог рассмотреть кровоточащие раны и грязную изорванную одежду тварей. Ещё их волосы - скатавшиеся от грязи.
Я отвлекался на них, чего делать не следовало. Мой мир выглядел иначе. В нем навстречу мне двигалась трава, не было пищи и боли, ненависти, страха. Было мое движение вслед за хвостом летящего существа. Перед концом мне хотелось понять, каким выглядел бы для него город и я сам.
Один из заражённых поднял на меня свои пустые глаза. Он забыл закрыть рот, из которого свисал кусок волосатой кожи.
На прижатой к рукояти кисти я выставил средний палец и улыбнулся. Если бы он только видел по-настоящему... Он бы бросил все.
Но он продолжил пожирать свою уже мертвую жертву, которой по случайности мог стать сам. За неразумных как-то слишком часто решают случайности.
У стрелка на поясе я приметил нож. Пока он был отвлечен, мне удалось осторожно вытянуть холодное оружие, после чего нацелиться на его шею и холоднокровно совершить задуманное.
Зараженный сообразил слишком поздно. Я размахнулся и перебил ему позвонки. Просто и без лишних слов. Другой только посмотрел на меня, но, не получив никаких раздражающих воздействий, продолжил пожирание. Девчонка тоже была мертва.
Я подобрал укороченный "Калаш", выбросил разряженный карабин и пошел дальше. Можно было застрелить последнего, но на что это повлияет? На чуждый мир заражённых?
От света на улице болела голова, как будто сгорала изнутри. Я был согласен на это, я был готов раствориться в свете горящих ламп, как ослеплённый обманчивым светом мотылек. Возможно, он всегда знал больше нашего. Что, если фонарный свет был для него чем-то большим, чем раскалённый элемент освещения, который видим мы?
В подъезде пятиэтажки с дикими взглядами прятались от солнца ещё трое заражённых. Грязные, ничего не понимающие, с кровавой пеной у рта они позволили мне пройти вверх по лестнице. Лифта в доме не было.
После встречи с новыми жильцами я больше не надеялся встретить здесь кого-то из здоровых, но все же обзванивал квартиры и проверял открытые. Я знал - чуда не произойдет, оно могло быть только у меня в голове.
В реальности это была уютная однокомнатная квартирка на пятом. Она идеально подходила для того, чтобы остаться. Ушедшие в спешке напуганные хозяева оставили в ней частички своих переживаний. Они спешили, а я не торопливо разглядывал сверкание пяток.
Кто-то за кухонным столиком символично дочитывал Матесона, он или второй живущий аккуратно сложил грязную посуду у раковины, видимо, надеясь вернуться. На полке в комнате с сомнением оставили покосившуюся икону, не отключили от сети, светящий красным индикатором, телевизор. На его экране уже осел приличный слой пыли. Рядом на подоконнике стояла стереосистема с микрофоном для караоке.
Из-за нее я и остался в квартире. Запинающимся от изнемождения голосом, я записал радиообращение, в котором рассказал о найденном лекарстве и лаборатории, приставил к динамику рацию, нажал последнюю кнопку и перешёл к оружию.
Громоздкий автомат сразу был оставлен мной за шкафом, зато пистолет словно ждал своего часа. Сколько я пробегал с ним, хотя почти не использовал?
Я вышел на балкон, откуда была видна часть города и огромная, темневшая степь.
Полупустые здания, предназначенные для большого количества жильцов, дороги для автомобилей, книги, исследовательские центры - все эти достижения ничего не значили для зараженных, и поэтому пустели. Может, мир без человека смотрится лучше? Я уже не грустил по исчезновению машин и пешеходов за окном. Эта цивилизация сама строила себя и разрушала.
Она казалась мне ужасно сложной, но при этом очень понятной на фоне доминировавшей природы. Поэтому второй я сочувствовал за простоту внешнего вида и необъяснимость ее законов, которые мне когда-то было так интересно изучать.
А первую вдруг захотелось возненавидеть. Возненавидеть за то, что при очевидности всех ее законов жизни, составляющие оказывались непредсказуемыми. Взаимодействие всех этих сознаний, наполнявших комнаты и кабинеты, могло создать невообразимое, а потом разнести все к чертям.
Но тут я понял, почему мне хотелось этой простоты и понятности. Точно того же на крыше города, уходящего в ночь, хотелось и Паше.
Тучи расходились. Садилось красневшее солнце. Непокорные веки усердно скрывали его.
З.Ы. Концовка следует...