Оживитель снов

10
   Банкетный зал самого дорогого ресторана города наполнялся супружескими парами вечерние туалеты, которых могли затмить наряды звезд на красной дорожке. Сливки общества, занимаемые высокие должности гордо вели под руку своих пассий на чьих шеях, запястьях и пальцах блестели драгоценности,стоимостью в пять нулей после запятой, нередко шесть.
   Марина, с дешёвым по меркам собравшейся публики ожерельем в двести тысяч рублей на шее, вошла в зал так, словно была королевой в обществе подданных. Пшеничные волосы, собранные в высокую причёску открывали кукольное личико с большими серыми глазами и нежными чертами лица, которые притягивали взгляды не только мужчин, но и женщин. Чёрное блестящее платье уходило в пол, обнажало плечи и спину с гладкой, словно шёлк кожей. Её лёгкая поступь и сексуальное, не имеющее ничего общего с похотью покачивание бёдер вызывало желание мужчин подорваться с мест и, не смотря на сопровождающего её мужа подать руку с предложением проводить до столика. А желание прикоснуться к её губам, ощутить сладкий головокружительный вкус поцелуя казался чем-то естественным. Мужчины, притягиваемые её волшебным, неподдающимся объяснению магнетизмом рядом с ней пьянели без вина.
   Марина не являлась самой юной из присутствующих на банкете женщин. Здесь хватало двадцатилетних девушек, чьи мужья разменяли пятый-шестой десяток. Но они рядом с Мариной, обладающей невероятной женственностью, накопленной жизненной мудростью, что веселыми бесовщинками отражалась в глазах, казались пустышками. Они будто собранный с одной плантации виноград, разлитое в одинаковые бутылки вино, с той лишь разницей, что одна бутылка простояла на полке погреба двадцать-двадцать пять лет, когда другие были откупорены спустя пару месяцев.
   Ревность Раевского в такие вечера превышала все допустимые и недопустимые нормы. Он, скрипя отбеленными зубами, едва не стачивая их в крошку, улыбался, ухаживал за женой, целовал в щёку, борясь с желанием укусить. Сидя в окружении толстых, пузатых мужчин, которые трепались о деньгах и женщинах, Раевский, потягивая виски, не спускал глаз с Марины. Пока жена выслушивала собравшихся за одним столиком дам, кокетничала с  подходящими к ней мужчинами, которые заваливали её комплиментами, в Раевском кипела ярость, захлёстывала ревность и злоба. Он, то и дело бегал в курительную комнату, за вечер, выкуривая по пачке, а иногда и больше.
   Едва Раевские переступили порог банкетного зала, к ним подошёл хостес — молодой человек с зализанными набок чёрными волосами, в чёрном костюме с бабочкой. Он проводил их до столика, рассчитанного на шесть персон, двое из которых к великому разочарованию Марины оказались супруги Даньшовы. Марина, изобразив на лице радость встречи, поприветствовала соседей не только по участку, но теперь и по столику, с кокетливой улыбкой приняла от  Даньшова комплимент. Раевский, не желая оставаться в долгу, отвесив скромный комплимент Доньшовой, заказал двойной виски, ощутив руку жены на колене, жестом предупреждающую быть осторожней с алкоголем.
   Когда все гости собрались, расселись за столики, огромный зал с высоким потолком наполнила живая музыка. Время замедлило бег. Потянулся скучный, утомительный вечер, по мнению Раевского не предвещающий ничего хорошего.
   Раевский подарил жене два медленных танца, вернулся в общество мужчин собравшихся за одним столиком. Во время танца Марина с улыбкой на лице, но с дрожью в голосе шептала ему на ухо свои переживания по поводу Марка. Она волновалась, как бы он чего не натворил. Сказала, что забыла проверить, выпил ли он таблетки. Раевский не переживал за оставленного одного сына, но информация о таблетках его напрягла. Он видел меланхоличность Марка, в день выписки из психиатрической клиники, его такое поведение сына более чем устраивало. Но возврат к буйному поведению, с истерическими выпадами, параноидальными мыслями и галлюцинациями Раевский дважды допустить не мог. В прошлый раз он отделался лёгким испугом и глубоким порезом руки. Где гарантия, что по возвращении домой Марк не подстережёт его в прихожей?
   — Он точно не найдет ножи? — прошептал Раевский, изображая безмятежность.
   — Они на навесных шкафчиках в кухне, — ответила Марина, прильнув к мужу.
   — Надаюсь он не догадается там посмотреть, — ответил Раевский.
   — Он вообще за ними не полезет, — Марина посмотрела в лицо мужа. — Ты что думаешь, пока нас нет, Марк готовит очередное покушение на тебя? — на её лице отразилось изумление, но она быстро сменила его безразличием.
   —Ты сама сказала, что он не принял таблетки. — Музыка умолкла, заиграла более быстрая композиция. Раевский обнял Марину за талию, поцеловал в уголок губ.
   — Я не уверена в этом, — ответила Марина. — Пойду, попудрю носик, — хихикнула она, поймав на себе любопытные взгляды танцующих возле них пар.
   Раевский проводил жену взглядом, вернулся за стол к мужчинам, обсуждающим ценные бумаги фондового рынка.
Марина зашла в пустую уборную. Оглядев себя в зеркало, достала телефон из сумочки, набрала Марку.
   — Марк, ты как? Всё в порядке? Чем ты занимаешься? — словно град, обрушилась взволнованная Марина на сына.
   Марк сообщил, что с ним всё хорошо, поводов для волнения нет.
   — Ты принял таблетки? — глядя на своё отражение в зеркале, спросила Марина. — Хорошо, — дождавшись положительного ответа от сына, выдохнула она.
   В этот момент открылась дверь дальней к стене кабинки. Улыбнувшись Марине, к раковине подошла третья жена Рогова — двадцатилетняя Анюта, яростная любительница собирания и распускания сплетен.
   Марина, попрощавшись с Марком, отсоединилась, стиснула телефон в руке.
   — Извините, что стала случайной свидетельницей вашего разговора, — намыливая руки, сказала Анюта.
   — Обычно случайных свидетелей убирают, — вернув телефон в сумочку, ответила Марина. Как бы она не старалась изобразить на лице любезность, выходил гнев, из-за чего ирония прозвучала как угроза.
   — Простите? — приоткрыв ротик, округлив глаза, изумилась Анюта.
   — Нет, нет. Ничего, — выдавила из себя улыбку Марина. Она развернулась, пошла к выходу, цокая каблучками по мраморной плитке пола.
   — Как ваш сын? — заставила её обернуться Анюта. — Слышала он лежал в «психушке». Надеюсь с ним всё хорошо?
   Марине стоило немалых усилий, чтобы удержать закипающий внутри гнев, и не броситься на наглую сучку с кулаками. Натянув улыбку, поправив причёску, она с холодным спокойствием сказала:
   — Спасибо. С ним всё хорошо.
   Вернувшись в зал, Марина, не обнаружив Раевского, нашла взглядом Рогова, чье брюхо свисало чуть ли не до колен, пригласила его на танец.
   Рогов кружил Марину в неповоротливом, неуклюжем танце, лаская обнаженную спину толстой липкой от пота пятернёй. Марина понимала, что ведёт себя глупо и больше напоминает эгоистичного ребёнка, нежели мудрую женщину, но пунцовые щёки Анюты, бешенство во взгляде, действовали бальзамом на ноющую душу. В порыве отмщения, Марина не заметила ещё одной пары глаз, следящей за ней с ледяной яростью.
   Раевский опрокинул в себя двойную порцию виски, дождавшись окончания танца, подошёл к Марине, обняв её за талию, вывел из зала.
   — Мы уходим, — сообщил он, подталкивая Марину в спину.
  Марина, направляемая рукой Раевского, приподняв подол платья, которое вдруг стало слишком узким, поспешила к гардеробу.
   — Дима, она подслушала мой разговор с Марком, — сообразив, что именно разгневало мужа, попыталась оправдаться Марина.
   Раевский принял из рук гардеробщика шубку Марины, запихнул в неё жену.
   — Я знаю, что поступила глупо, — не сводя глаз с Раевского надевающего пальто, продолжала оправдываться Марина. — Но она так разозлила меня. Я…прости меня.
   Раевский не сказал ни слова. Он, прожигая Марину гневным взглядом, подхватил её под локоть, вытолкнул из ресторана, потащил к парковке.
   На улице мела метель. Колючая, снежная крошка била в лицо, сыпалась за шиворот. Обледеневшая дорожка, запорошенная снегом, усложняла неуверенные шаги Марины. Шпильки скользили, ноги то и дело подворачивались. Раевский не обращал на потуги жены внимания, он тащил её к машине, словно голодный хищник загнанную, бьющуюся в последних конвульсиях антилопу.
   — Уже уходите? — раздался мужской голос, просочившийся сквозь белую пелену метели.
   Раевский обернулся.
   На крыльце ресторана, кутаясь в дублёнку, стоял Суханов.
   Марина, тяжело дыша, уцепившись обеими руками в плечо мужа, выпрямилась, чувствуя облегчение в ноющих ногах.
   — Да. Спасибо за вечер. Мы прекрасно провели время, — улыбнулся Раевский.
   Суханов взглянул на наручные часы.
   — Что-то вы рано сегодня. Может, что не понравилось?
   —Нет, нет, — оживилась Марина. — Борис Николаевич, вечер чудесный. Нам,правда, всё очень понравилось.
   — Тогда не вижу причин уходить, — грузный Суханов спустился по ступеням крыльца, направился к Раевским.
   — Вы нас извините, — сказал Раевский подошедшему к ним Суханову. — Но наш сын…эм…нам бы не хотелось оставлять его так надолго.
   —Да, конечно. Я все понимаю, — сделав страдальческое лицо, заговорил Суханов. — Всего доброго. — Он подал Раевскому руку, которую тот пожал.
   — До свидания.
   — Спокойной ночи. Ещё раз спасибо за вечер, — улыбнулась Марина.
   — Боюсь, что ваше отсутствие Мариночка, заставит разойтись остальных гостей, — с лукавой улыбкой на лице, сказал Суханов. Прежде, чем Марина успела, что-то ответить, Суханов взял её за холодные пальчики, притянув к себе, чмокнул в щёку. — Не смею больше задерживать, — добавил он и, развернувшись, удалился.
   Раевский, стиснув локоть Марины так, что бедняжка дабы не расплакаться закусила губу, потащил её с новой силой.
   — Зачем ты сказал о Марке? — спросила она, оказавшись в машине.
   Угрюмый Раевский привёл в действие дворники, вцепился обеими руками в руль, глядя на белоснежную пелену застилающую город.
   — Теперь все будут думать, что наш сын больной. Что он, какой то немощный, — со слезами в голосе сказала Марина.
   — А ты наивно полагаешь, что никто ничего не знает? — метнув в Марину взгляд исподлобья, спросил Раевский. — Да они знают больше подробностей, чем мы с тобой. Больше чем сам Марк! — Он тронулся с места, покинул парковку. Выехав на дорогу, быстро набрал скорость.
   Марина вжалась в спинку сиденья. Снег в ксеноновом свете фар, кружась в бешеном ритме, известного только ему танца летел в лобовое стекло, разбиваясь влажными каплями, что сметали дворники. «Мерседес» Раевских мчался по обледеневшей дороге, варьируя между ползущей колонны машин, игнорируя светофоры и разгневанный гул клаксонов. 
   — Дима, мне страшно. Пожалуйста, сбавь скорость, — взмолилась Марина, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Ты нас убьешь, — всхлипнула она.
   — Заткнись!— рявкнул Раевский.
   «Мерседес» приближался к перекрёстку, где зелёный сигнал светофора сменился красным. Уже двинулся поток машин, а Раевский всё не сбрасывал скорость.
   — Дима! — завизжала Марина, наблюдая, как стремительно сокращается расстояние между ними и преграждающим путь потоком машин.
   Раевский затормозил. «Мерседес», не смотря на прекратившие движения колеса, поволокло по обледеневшей дороге. Раевский вывернул руль, автомобиль вынесло на встречную полосу, чудом не задев несущиеся машины. Красный сигнал светофора, сменился зелёным. Раевский сдал назад, выровнял машину, набирая скорость, двинулся с места.
   Стрелка спидометра не превышала отметку 80, но Марину эта цифра не успокаивала. В любой момент стрелка спидометра могла взлететь, а после упасть, указав на трехзначное число.
   Перепуганная Марина, ощущая дрожь в теле, полезла в бардачок за сигаретами. Вообще она не курила, но бывали моменты, когда она позволяла себе пару затяжек для успокоения расшатавшихся нервов. Нащупав трясущимися пальцами, пачку, что Раевский держал в машине, она извлекла одну сигарету, зажала её между губ, но закурить так и не успела. Раевский выдернул изо рта Марины сигарету, скомкав, бросил её к ней на колени. Все это он проделал в тяжёлом молчании, что было несвойственно вспыльчивому Раевскому.
   Марина повернула голову к мужу. Жёсткое лицо перекосило от бушующей в нём ярости. На скулах ходили желваки. Руки вцепились в руль с таким ожесточением, что казалось ещё немного, и он разломится пополам.
   Раевский безумный ревнивец. Он может приревновать Марину, даже к собственному сыну, поэтому банкеты с всеобщим вниманием окружающих заканчиваются всегда одинаково. Раевский улыбается, изображает бесстрастность на публике, устраивает разборки с нецензурной бранью дома. Он не может сдержаться от пощёчины, хватает Марину за руки, толкал, бьёт по спине или ногам, реже по лицу. Разборки с рукоприкладством случаются не часто. В основном он удовлетворяется грязными ругательствами и парой пощёчин, но его разгневанное лицо выдержка и ледяное молчание не предвещали ничего хорошего. Марина поняла, Раевский спешит домой, где, наконец, сможет обрушить на неё копившийся весь вечер гнев.
   — Я жалею, что так вышло, — прошептала Марина, желая смягчить отношение мужа к себе.
   Раевский смотрит на дорогу. Он не превышает скорость, останавливается на светофорах.
   Марина решает перейти от слов к действию. Она всем корпусом повернулась к мужу, подалась вперёд. Прикоснувшись губами к его губам, запустила руку ему между ног, погладила ширинку.
   Раевский, которого возбуждали подобные игры, сейчас оттолкнул Марину с такой ненавистью, что «Мерседес» вильнул на дороге, а Марину отбросило к боковому стеклу, о которое она приложилась головой.
   — Да, что с тобой!? — всхлипнула Марина.
   Раевский не ответил, даже не взглянул в сторону жены. Остаток пути прошёл в давящем молчании. Раевский смотрел на дорогу, Марина в окно.
   Он молча вытащил её из машины, молча втолкнул в прихожую. Снял пальто, выхватил из рук Марины шубу, убрал в шкаф.
   Марина сняла туфли, подняла лицо на мужа, когда Раевский залепил пощёчину, от которой женщина упала на колени.
   Марк, задремавший на кровати, проснулся от шума доносившегося снизу. Опустив руку, он нащупал рукоятку молотка, что спрятал под кроватью. Сжимая деревянную ручку молотка в руке, Марк вышел из комнаты. Прислушиваясь к шорохам и стуку, побрёл к лестнице.
   Раевский наклонился к Марине, схватил её за шею, дернул вверх с такой силой и ненавистью, словно пытался оторвать голову. Марина, уцепившись за запястье мужа, поднялась на ноги.
   — Дима, только не по лицу, — попросила она. Её голос дрожал. Покорный взгляд испуганного зверька молил о пощаде.
   Раевский сдавил тонкую шею жены, ощутив её впивающиеся в запястье пальцы.
   Марина боялась его, но в то же время смотрела с нездоровым благоговением, будто грешник, преставший перед ликом Господа. Он знал, она боготворит его и будет боготворить, что бы он не сделал. Это чувство возвышенности, безнаказанности приятным теплом грело душу, возбуждало в нём животную страсть. Он представил, как бросает её на пол и рвёт на ней платье. Как вонзается в бьющееся дрожью тело зубами. Как она отталкивает его, но вопреки здравому смыслу жмётся к нему, прося защиты, а быть может наказания. Выбор остаётся за ним. Каким бы он ни был, она примет любое его решение. Её тонкое чутье подсказывает, когда она может позволить возразить, а когда ей лучше всего стиснуть зубы и потерпеть.
   Алая струйка крови текла из уголка разбитых губ Марины, прокладывала путь к подбородку. Раевский притянул к себе жену, намериваясь слизать теплую кровь, уже ощущая её металлический привкус во рту, когда заметил стоящего у лестницы Марка. Сын смотрел на него широко распахнутыми глазами, которые Раевский мог видеть благодаря отодвинутой набок чёлке. В них читалось недоумение и страх. В левой руке Марк сжимал молоток, при виде которого у Раевского засаднил шрам.
   Марина, не сводившая с мужа глаз, заметила, как на его лице животное возбуждение сменилось удивлением, а затем волнением, попыталась повернуть голову, проследить за взглядом Раевского, но сильная рука мужа сдавила челюсти.
   — Прими душ, — глядя поверх Марины сквозь зубы процедил Раевский. Он ослабил хватку, толкнул Марину, которая полетела на пол к ногам Марка. Марк, сделав шаг к матери, проявил желание, ей помочь подняться, но гневный взгляд отца заставил остановиться. — Не жалей мыла грязная шлюха, — бросил он Марине, скрылся в гостиной.
   Марк, положив молоток на пол, помог Марине подняться.
   — Мам, у тебя кровь, — прошептал он.
   Марина ухмыльнувшись, проводив Раевского болезненным взглядом, провела по распухшим губам тыльной стороной ладони, размазывая кровь по подбородку.
   Марк, держа Марину за локоть, повёл её на второй этаж, но проводить мать до спальни он не успел. Его позвал отец, что сидел в гостиной. Ощутив холодок, пробежавший по позвоночнику, Марк оставил Марину, поспешил вниз.
   За три недели они ни разу не оставались наедине. Первую неделю после сцены с ножом, Раевский избегал Марка, каждая пора его тела источала ненависть. Две последующие недели пока Марк прибывал  в психиатрической клинике, отец не навестил его. Два раза приходила Марина, передавала от якобы занятого отца привет, но сам Раевский так и не появился. Он даже не позвонил. Чутье Марка подсказывало, отец ничего ему не передавал, и вероятнее всего не интересовался им и его психическим состоянием. Будь его воля, он бы навсегда запер Марка в «психушке». Об этом говорили осторожность в поведении Раевского и неприязнь, читаемая на лице и в холодном взгляде. Неужели настал тот момент, когда отец не опасаясь Марка, желает с ним…поговорить?
   Марк не чувствуя пола под ногами, засеменил в гостиную. Волнение захлестнуло его, словно цунами, заставляя сердце ускорить ритм. Тело покрылось мурашками, спина — липким потом.
   Раевский не стал зажигать свет. Несколько маленьких лампочек освещали лишь угол гостиной, где располагался бар. Раевский в расстёгнутой до середины рубашке стоял возле бара с бутылкой в руках. Плеснув в стакан виски, он убрал бутылку, сделал большой глоток из стакана.
   — Пап? — окликнул его вошедший в гостиную Марк.
   Раевский обернулся, прищурившись, оглядел Марка с ног до головы. Указав ему на диван, погружённый в темноту, прошёл к журнальному столику. Дождавшись Марка, который уселся в середину дивана, вжавшись в спинку, расположился напротив него, сев на столик.
   Марк смотрел на Раевского сквозь закрывающую глаза чёлку. Он мысленно примерил отцу фетровую шляпу и перчатки, про себя отметив невероятное сходство с «душителем».
   Раевский молчал, он не сводил глаз с сына, разглядывая мягкие черты лица. Ангелочек-переросток, прячущий за спиной нож.
   Пристальный изучающий затуманенный алкоголем взгляд отца держал Марка в напряжении. Подростка бил озноб. В голову полезли мысли, казавшиеся разумными, и невероятными одновременно.  «Душитель» не появлялся из сновидений, «душитель» из жизни вне сна. И он сейчас сидит перед ним.
   Марка затрясло, он вцепился руками в колени, желая унять дрожь. Отец с рождения ненавидит его. Три недели назад, он, отправив жену спать, разрешив сыну остаться в гостиной, подождал, пока тот задремлет и, надев шляпу с перчатками, стиснул шею Марка с тем же ожесточением и гневом, что три минуты назад сжимал шею Марины. А когда Марк вырвался, убежал в кухню, отец избавился от шляпы, поспешил за сыном. Он и не предполагал, что флегматичный Марк способен на самооборону. Меньше всего Раевский ожидал, что сын выпрыгнет из темноты, набросится на него с ножом. Это выбило у Раевского почву из-под ног. Повергло в шок.
   Мысли путались в голове Марка, одна противоречила другой. Марк отказывался верить собственным домыслам. Возможно его отец жёсткий вспыльчивый деспот, но он не способен на хладнокровное спланированное убийство собственного ребёнка. Пусть даже этот ребёнок стоит ему комом в горле. Но что Раевскому мешало припугнуть Марка? Поразвлечься, как он развлекается с Мариной? Допустим. Тогда для чего ему это? Надоело однообразие? Нет. Всё это бред. Раевский никогда не трогал сына и никогда его не тронет.
   Марк вздрогнул, едва не крикнул, ощутив пальцы отца, взявшие его за подбородок.
   Раевский приподнял голову Марка, желая поймать взгляд серых глаз. Увидеть глаза сына ему помешала длинная чёлка, действующая на Раевского как красная тряпка на быка. Он боролся с желанием схватить ножницы и обкорнать шапку светлых пшеничных волос. А лучше воспользоваться машинкой и побрить Марка под ноль. Раевский скривился, чувствуя брезгливость к себе, что вызвала слабость перед сыном. Он не тронет Марка, как бы сильно на него не злился.
   Отпустил лицо сына, подушечками пальцев ощущая напряжение, передавшееся от Марка. Скованный подросток, вжавшийся в спинку дивана, напоминал комок перекрученных нервов. Раевский инстинктивно потёр саднивший под рукавом рубашки шрам. Марк, заметив это движение, судорожно вздохнул, но лицо не опустил, продолжал смотреть Раевскому в глаза. Раевский сделал глоток виски, позволил себе дважды прикоснуться к сыну. Он аккуратно, (на долю секунды Марку показалось даже любовно) убрал чёлку со лба сына, открывая большие серые глаза с широкими чёрными зрачками, затопившими чуть ли не всю радужку.
   Марк сглотнул над верхней губой подростка появились бисеринки пота. Раевский жадным глотком опустошил стакан, поставил его на край столика. Марк выглядел испуганным. Неужели он боялся его – Раевского? Или впечатлительного прикованного к матери душой и сердцем Марка (Раевский считал Марка маменькиным сынком), напугала сцена в прихожей? Вполне возможно, ведь Марку нечасто доводилось видеть Раевского наказывающего Марину. Да ведь он вообще не видел замахивающегося на мать отца. Сын является лишь «слуховым» свидетелем их размолвок. Он только по стукам, крикам или стонам Марины мог определить, что творится в стенах родительской спальни. Ещё быть может по следам на её теле. Предусмотрительный Раевский предпочитает действовать в уединении. Впрочем, сегодня он не сдержался, устроил расправу над женой, так и не поднявшись в спальню, о чём теперь жалел.
   Он вдруг почувствовал к себе отвращение. Омерзительное, грязное чувство, оставляющее в душе липкие вонючие следы, оттирающиеся лишь прощением кого-либо или своим собственным. Вина перед сыном и женой заполнила нутро. Он слышал её страдальческий голос, умолявший притянуть к себе сына, заключить в объятия, попросить у него и у жены прощения. Но деспотичное эго побороло безрассудное желание, о котором бы он в последствие сожалел. Раевский опустил голову, опершись локтями о колени, на миг зажмурил глаза. А затем, собрав всё своё мужество и волю, вернулся к созерцанию безупречного, невероятно красивого (по его мнению, слишком красивого для мужчины), лица Марка.
   — Где он? — усталым голосом спросил Раевский.
   —Кто? — испугался Марк. Не может быть. Отец поверил ему? Он спрашивает о «душителе»?
   — Молоток.
   Разочарованный Марк опустил голову, тут же ощутив пальцы отца, взявшие его за подбородок. Раевский поднял голову сына, смахнул чёлку, открывая глаза.
   — Так, где он?
   — Возле лестницы. На полу. — Марк не шевелился, старался контролировать каждое движение, чтобы случайно не опустить голову и не ощутить холодные тиски, всё с большей яростью вздёргивающие его подбородок. 
   — Зачем ты его брал? — глядя Марку в глаза, спросил Раевский. — Только не говори, что забивал где-то в доме гвозди.
   Марк съёжился, ощутив тошноту и подкатывающую к горлу рвотную массу. Даже в кабинете доктора Беликова, обнажая душу, делясь самым сокровенным, он не чувствовал себя таким уязвлённым как в собственной гостиной перед, казалось бы родным человеком — отцом.
   — Я… — Марк тряхнул головой, чёлка упала на глаза. Он быстро откинул её назад, вперился глазами в ожесточенное лицо отца, с нетерпением ждавшего ответа. — Я… — Марк видел замах руки Раевского, слышал звонкий шлепок, тонкую струйку крови на губах матери, только вот вместо матери он представил себя. Марк облизал пересохшие губы. Он так и не смог ответить. Да и что ему сказать? Правду? Кто в неё поверит?
   — Поджидал меня! — произнёс Раевский. — Разочаровался, что не нашёл ножей? А может ты их и не пытался искать? Правильно. Зачем? Один раз не вышло, почему бы не сменить оружие? Молоток ведь надёжнее? Если правильно рассчитать силу удара и угол наклона хватит одного взмаха руки. Не так ли?
   — Нет, — тряся головой, взвыл Марк. Лицо его перекосило болью, что острой иглой вошла в сердце Раевского. — Нет, пап. — Марк, стыдясь собственных слёз, закрыл лицо ладонями. Обвинения отца послужили плевком в истерзанную совестью душу подростка. Увиденная, страшащая его сцена с жёстким ударом по лицу матери в сравнении с колкими словами, теперь казался ничтожным, точно лёгким шлепком по попке нашкодившего карапуза.
   Раевский, с ожесточением растерев виски, поднялся на ноги.
   Марк, заметив движения отца, вскочил с дивана, вцепился ему в рукав рубашки. Раевский, встряхнув рукой, вырвал её из пальцев сына.
   — Слезливые истерики удел женщин, — с холодным спокойствием заявил Раевский.
   Марк утёр глаза. Подбородок его дрожал.
   — Иди к себе, — не глядя на Марка, велел Раевский. Его голос звучал с утрированной усталостью и лёгким пренебрежением.
   — Пап, я боялся… — выпалил Марк. Раевский обернулся, у Марка перехватило дыхание.
   — Чего? Чего ты боялся? Мужчины в шляпе с полями, которые закрывают лицо?! Марк?!
   Марк закусил губу. Он старался держаться, но слёзы сами текли по щекам. Он видел, что это злит отца, разжигает в нём гнев, но ничего не мог с собой поделать. Обида захлестнула его, кинув в мутный водоворот ненависти и ярости, ненависти к этому циничному жестокому человеку, но любовь, что Марк испытывал к отцу убила «гадюку» в зародыше.
   — Иди к себе, — вздохнул Раевский. — Марк! Убирайся к себе в комнату! — прорычал он, замешкавшемуся сыну.
   Марк, обогнув диван, бросился из гостиной.
   — Чёрт! — выругался Раевский. — Господи, Марк, прости меня. Я не хотел, — прошептал он в пустоту.
   Мука на лице сменилась яростью. Расстёгивая на ходу рубашку, он поднялся наверх, поспешил в спальню, остановился возле двери в ванную комнату. За дверью слышался шум, льющийся воды. Раевский повернул ручку. Не заперто. Он вошёл в ванную, затворил дверь. Запер изнутри.
   Марина стояла за запотевшим стеклом душевой кабины. Уперев руки в керамическую плитку покрывавшую стену, опустив голову, подставив спину упругим струям воды. Она не спешила выходить, потому что не знала чего ей ожидать. Успокоился ли Раевский? Оставит её безнаказанной? Может разговор с Марком усмирил в нём пыл ярости? О чём он говорил с Марком? Наверняка заметил молоток в руке сына. Марина тоже на него обратила внимание. Если честно, он напугал её. Стыдили собственные откровения, но она была рада, что сыну не удалось проводить её до ванной. Может, стоит показать Марка доктору Беликову? Или для начала ограничиться звонком? Есть вероятность, что доктор Беликов увеличит дозу принимаемых Марком таблеток. Только вот, не станут ли они вредить её сыну?
   Мысли Марины оборвал шум, открываемой стеклянной двери душевой. Она обернулась. Голый по пояс, Раевский оглядел обнаженное, словно выточенное из слоновой кости тело жены. Пшеничные потяжелевшие от воды волосы льнули к лицу, липли к телу. Кончик волос закрывали торчащие кверху соски.
   — Дима? — одними губами произнесла Марина. Вода, поднимавшая клубы пара, показалась ледяной.
   — Ты кого-то другого ждала? — язвительным тоном спросил Раевский. Он с силой толкнул Марину, которая всхлипнула, ударившись спиной о мокрую холодную плитку, не снимая брюк, зашёл в душевую, плотно прикрыв стеклянную дверь.