Глава 36
Глава 36
Манипулятор
Я смотрю на свои руки, словно наказанный ребенок. После «Сатанинских связей» я призналась Дайе, что у нас с Зейдом был секс, но так и не рассказала ей, кто он, а она больше и не спрашивала. Думаю, она была слишком обеспокоена моим психическим здоровьем, чтобы задаваться этим вопросом. И вполне заслуженно.
Если бы я честно сказала Дайе, что не могу разглашать подробности о делах Зейда и Марка, думаю, она бы сумела это понять. Наибольшую боль ей причинила именно ложь.
Ее гнев тяжелым взглядом прожигал мой затылок всю дорогу, пока мы шли на кухню. И теперь она пристально смотрит на меня с другого конца стола.
– Как давно ты знаешь? И почему возле дома расставлена охрана? И он доверяет тебе рассказать мне что?
Я закусываю губу.
– Недолго, – признаюсь я. – Слушай, я ничего не сказала, потому что его взаимодействия с Марком совершенно секретны. Мне не хотелось, чтобы ты и дальше задавала вопросы, на которые я не была уверена, что смогу ответить. Это была не моя тайна, и то, чем он занимается, чрезвычайно конфиденциально.
– Ты уже знала, кто он, когда я спрашивала тебя о нем перед «Сатанинскими связями»?
Я морщусь и киваю, подтверждая то, о чем она уже итак догадывается. В ее глазах вспыхивает обида, и мне хочется заплакать от чувства вины за то, что я солгала ей.
Она вздыхает и кивает, принимая мой ответ как есть.
– Ладно, хорошо. Теперь-то ты можешь мне рассказать?
Я просвещаю ее о текущем задании Зейда, не относящемуся к его основной борьбе с педофилами. Рассказываю о жутких ритуалах, совершаемых над маленькими детьми, и том, как упорно Зейд пытается обнаружить их местонахождение и покончить с этим. Дайя внимательно слушает, ее лицо мрачнеет, когда я объясняю, что за ужасные вещи творят с невинными детьми, помимо истязаний и торговли.
Будто этого и так было недостаточно.
– Я бы сказала, что удивлена, но это не так, – бормочет Дайя, теребя кольцо в носу. – Значит, Зейд убил Марка из-за этих ритуалов?
– Не совсем, хотя это определенно сыграло свою роль. Помнишь, мы видели его на «Сатанинских связях»? – она кивает, и я продолжаю. – Судя по всему, Марк в ту ночь преследовал нас, и он позвонил кому-то, чтобы тот пришел и… забрал нас.
Я рассказываю о причастности Зейда к событиям той ночи и о том, как он позаботился, чтобы мы с Дайей не оказались в чьем-то фургоне. И о том, что еще хуже, что Сообщество нацелилось на меня, а Марк пытался это провернуть.
И пока я продолжаю рассказывать ей все это, Дайя смотрит на меня с мрачным выражением лица.
По окончании моего рассказа она молчит. Я налила нам по шоту водки в процессе. Нам обоим не помешала жидкая храбрость, чтобы услышать, каким поганым может быть этот мир.
– Я тоже буду за тобой присматривать, – спустя какое-то время произносит Дайя.
Повисает тишина, и по мере того, как она затягивается, я все больше и больше опасаюсь того, что она встанет и уйдет.
Я сделала ей больно.
– Тебе необязательно это делать, – тихо отвечаю я.
– Похоже, что обязательно, – вздыхает она, кривя губы.
– Прости меня, – снова извиняюсь я. – С тех пор, как в моей жизни появился он, все вокруг стало безумием, и у меня едва хватало времени, чтобы разобраться со всем этим. Не говоря уже о том, что я до сих пор не знаю, как относиться к… нему. И мне кажется, что я просто хотела притвориться, что справляюсь со своим преследователем так, как полагается. Не сбегая и… ну…
– Трахаясь с ним? – безжалостно заканчивает Дайя.
Я морщусь, кусая губы от жгучести ее слов. Я заслужила.
– Да, – шепчу я.
Плечи Дайи опускаются.
– Прости, ты этого не заслужила, – говорит она, словно читая мои мысли. – Я не злюсь на тебя за твои отношения с Зедом, Адди. Я имею в виду, я не понимаю этого… Мне непонятно, как можно мириться с тем, что твой любовник – это маньяк. Я также не считаю ваши отношения здоровыми. У этого парня явно есть проблемы.
Я киваю, соглашаясь с ее оценкой. Она говорит то же, что думаю и я сама.
– Но знание того, что твой преследователь – Зед, как ни странно, успокаивает меня. Я не была знакома с ним лично, конечно. Я даже понятия не имела, как он выглядит, но то, что он делает… это достойно восхищения. Он ежедневно подвергает свою жизнь опасности, лично бросается в львиное логово и спасает множество невинных душ. Он помог бесчисленному количеству людей и ликвидировал уже столько сетей. Мне не нужно даже смотреть те видео, чтобы понять, насколько близко к сердцу принимает их Зед, – она вздыхает, и на ее лице появляется сардоническая улыбка[21]. – Он зарабатывает на жизнь тем, что преследует людей, так что, полагаю, ничего удивительного в том, что эта наклонность просочилась и в его личную жизнь, нет.
Я корчу гримасу, демонстрируя ей, насколько не впечатлена тем, что он не держит свои рабочие привычки там, где им и положено оставаться.
– И я понимаю, почему ты мне ничего не рассказала, – мягко признается она. – Марк поставил тебя в довольно дерьмовую ситуацию, и я лучше многих понимаю, как деликатно нужно вести себя в подобных случаях. Я бы поняла, если бы ты сказала мне об этом с самого начала, – она бросает на меня взгляд. – Но я понимаю и сейчас. Ты не привыкла к этой теневой стороне мира, поэтому ожидать, что ты в курсе, как со всем этим управляться, я не могу.
Мое тело расслабляется от ее слов, и часть груза, лежащего на моих плечах, сваливается.
Я не выношу, когда Дайя злится на меня. Для меня не так страшен Зейд, направивший пистолет мне в лицо, как гнев моей лучшей подруги.
– Дайя, я просто хочу, чтобы ты знала, что это произошло не потому, что я тебе не доверяю. И мне очень жаль, что я солгала. Отношения с Зейдом очень сильно испытывают мою мораль; я до сих пор не знаю, что обо всем этом думать. Я имею в виду, влюб… – я обрываю сама себя, стиснув зубы. Чувствуя, как кровь отступает от моего лица, я проглатываю свои слова.
– Ты…
– Нет, – отрезаю я, однако этот ответ слишком поспешный и отрывистый, чтобы его можно было считать правдивым.
Дайя моргает, в ее шалфейных глазах мелькает множество эмоций, но она жалеет меня и не настаивает.
– Ну, как бы там ни было, я не могу винить тебя за то, что ты не смогла устоять перед ним, – она сверкает зубастой улыбкой. – Он в самом деле секси, а тебе действительно нужно было потрахаться.
Я хватаю какой-то случайный конверт, лежащий на столе, и бросаю в нее.
Она смеется, уворачиваясь.
– Ага, член, – бормочу я, усиливая ее смех.
Я не собираюсь признаваться ей в том, что секс с Зейдом – это нечто гораздо большее, чем просто потрахаться. Не просто невероятно страстный секс, а то, что меняет меня саму. Из Дома Зеркал я вышла совершенно другим человеком. И после прошлой ночи я не думаю, что когда-нибудь смогу вернуться к той Аделин Рейли, которой я была до Зейда.
– Слышала что-нибудь от Макса? – спрашиваю я, и этот простой вопрос стирает всю нашу беззаботность.
Дайя пожимает плечами.
– Вообще-то нет. С тех пор как мы видели его в том ресторане, я ничего о нем не слышала. И о близнецах тоже.
Я киваю.
– Зейд несколько раз намекал, что с ними разобрались, но я не уверена, что именно это значит. Я даже и не подумала спросить, мои мысли были заняты остальным. Думаешь, они мертвы?
Она жует губу и пожимает плечами, выглядя немного неловко. Ее лучшая подруга и серийный убийца… Понятия не имею, кем я могу его считать. Парнем? Любовником? Фу, мерзость. Пусть меня покарает Господь, если я когда-нибудь начну называть мужчин своими любовниками.
Кем бы он ни приходился мне, он сумасшедший.
Но, думаю, ей виднее, на что он способен, ведь он ее босс. Уверена, она в курсе самых мельчайших подробностей спасительных операций Зейда.
– Не думаю, что это так, но я проверю. В любом случае, они оставили нас в покое, и я этому рада.
Согласно киваю. Не могу сказать, что у меня тоже есть какие-нибудь жалобы.
Дайя тянется к кофейнику, когда натыкается взглядом на конверт, который я бросила в нее.
Прервавшись, она поднимает его с пола и кладет на столешницу. Тогда-то я и замечаю, что это – весьма странный конверт. Он чертовски толстый, как если бы был доверху набит бумагами или чем-то подобным.
В замешательстве опустив брови, я протягиваю руку и беру его. Увидев выражение моего лица, Дайя переключает свое внимание на меня.
– Что это?
Мой адрес написан от руки, однако обратного адреса на конверте нет.
– Не знаю, – бормочу я, разглядывая конверт, словно бомбу. Не могу точно объяснить это чувство, но в глубине моего живота зарождается тревога.
Я осторожно открываю его, достаю толстую пачку бумаг и выкладываю их на стол. Вот только это не просто бумага. Это десятки фотографий, а также какая-то старая записка.
Мы с Дайей переглядываемся, наши глаза выражают взаимное смятение и трепет.
В первую очередь я просматриваю фотографии, сразу же узнав на них более молодую версию Джиджи. На большинстве из них ее улыбающиеся красные губы обращены ко мне, и на всех фотографиях присутствует один и тот же мужчина.
– Кто это? – бормочу я, не ожидая никакого конкретного ответа на свой вопрос.
Этого человека я не узнаю. Его нет ни на одной из фотографий, которые висели на стенах, когда я сюда переехала.
Как только я закончила ремонт, я решила убрать их все. Решила, что они уже и так достаточно осудили меня после фиаско с Грейсоном.
В том коридоре прошлой ночью меня трахал Зейд – это было самое дальнее, куда мы смогли добраться, прежде чем он прижал меня к стене и взял сзади. Когда мы с ним утром вышли из спальни, то обнаружили, что я оставила следы ногтей на краске. Та стена была моей единственной опорой, пока его рука крепко держала мои волосы, выгибая мое тело, а он трахал меня до беспамятства. После оргазма я рухнула на пол там же, и он продолжил трахать меня на ковре, прямо посреди коридора.
Я никогда больше не посмотрю на это место или стену как раньше.
Так что я могу только представить, насколько осуждающими были бы их застывшие глаза после того, как они не только стали бы свидетелями, как их потомка на этот раз действительно поимели, да и еще это был никто иной, как ее преследователь.
Слава богу, я их сняла.
– На обороте что-нибудь есть? – спрашивает Дайя, переворачивая несколько фотографий сама, чтобы проверить. Я переворачиваю свою и вижу подписанную дату.
«8 января 1944 года».
За несколько месяцев до того, как Джиджи начала писать о своем преследователе.
На фотографии Джиджи улыбается на камеру, ее волосы уложены в локоны, которые можно увидеть только в 40-х годах. Ее приобнимает незнакомый мужчина рядом с легкой ухмылкой на лице. Что-то в нем кажется мне знакомым, но я не могу понять что.
– Здесь нет имен, – замечаю я, переворачивая еще несколько фотографий. На всех указаны даты, но ни одна из них не раскрывает личность мужчины.
Мы раскладываем фотографии в хронологическом порядке. Последняя была сделана за две недели до ее смерти.
На ней Джиджи кажется сжатой, сгорбленной и маленькой, держа в руках бокал с вином. Ее улыбка натянута, а загадочный мужчина рядом с ней смотрит на нее, нахмурив брови. Тогда она уже боялась за свою жизнь.
Но кого – мужчину с фотографий или кого-то другого?
Я беру в руки старое письмо. Оно адресовано Джиджи.
Моя Женевьева,
Мне больно писать это письмо. Я сижу и горюю. О том, что могло бы быть. О том, что еще возможно, но что ты отказываешься увидеть.
Я любил тебя с того самого момента, как впервые увидел, Женевьева. Я любил тебя, хотя ты и вышла замуж за другого. И теперь, когда я знаю, что ты отдалась другому мужчине – мужчине, который не я, – моя любовь к тебе все еще не угасла.
Я так долго ждал тебя, а теперь между нами встал еще один. Помешавший мне сделать тебя своей.
Почему ты так упорно продолжаешь поступать со мной? С нами?
Это мучает меня. Не дает мне спать по ночам. Единственное, о чем я могу думать, это вычеркнуть тебя из своей жизни, чтобы положить конец этим страданиям. Навсегда.
С искренними чувствами,
Твоя истинная любовь– Что за хрень я только что прочитала? – спрашиваю я напряженным шепотом.
Дайя читает через мое плечо, и когда я оглядываюсь на нее, ее широко раскрытые глаза смотрят на меня с растерянностью и беспокойством.
– Звучит зловеще. Угрожающе, – говорит она, ее зеленые глаза скользят по письму, словно это проклятие, запечатленное на бумаге.
Я рассеянно киваю, откладывая записку, и снова перебираю фотографии. Ищу подсказки, кем мог бы оказаться этот человек.
Но их нет.
– Он выглядит так знакомо, – бормочу я, изучая еще один снимок.
Похоже, тут они на какой-то вечеринке. Изображение черно-белое, поэтому я не могу определить цвет ее платья, только то, что оно темного оттенка. Рукава и воротник платья украшены драгоценными камнями. И, разумеется, мне не требуется цветная фотография, чтобы определить, что на ней красная помада.
Рука мужчины покоится высоко на ее бедре. То, как он прижимает ее к себе, кажется почти собственническим. Властным.
Я никогда в жизни не встречала этого человека, но тем не менее я уверена, что он чертов ублюдок, готова поспорить на это.
И судя по натянутой улыбке на лице Джиджи и напряженным глазам, моя прабабушка тоже так считала.
– Подожди, дай я сделаю фото и загружу их в компьютер. Я могу запустить поиск по изображению.
Я наблюдаю, как Дайя делает свое дело, сосредоточенно сдвинув брови. Через несколько минут она поворачивает ноутбук ко мне и внимательно смотрит на меня.
– Отец Марка. Вот кто на всех этих фотографиях.
Мои глаза устремляются на нее, а сердцебиение учащается.
– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спрашиваю я.
– Что лучший друг твоего прадеда мог быть влюблен в Джиджи и убить ее, когда узнал, что у нее был роман с другим? – резюмирует она, словно выхватывая мысли из моей головы.
Она вздыхает и опускает взгляд на фотографии.
– Не знаю. Это слишком громкий вывод, чтобы сделать его на основании нескольких жутких фотографий и одной записки. Несмотря на то, что записка действительно звучит угрожающе, этого тем не менее недостаточно, чтобы обвинить его в убийстве.
Я киваю, думая о том же. Что-то в этих фотографиях меня настораживает и вызывает мурашки по всему позвоночнику. Как бы я ни была возмущена дневником Джиджи и тем, как она лебезила перед своим преследователем, он никогда не вызывал у меня таких плохих чувств, как эта записка и фотографии. Тем не менее, я не могу раскрыть дело об убийстве, основываясь на одних лишь ощущениях. Мне нужны доказательства.
– С точки зрения логики, преследователь Джиджи все же более вероятен, как убийца, однако это не значит, что им не может оказаться отец Марка, – продолжает Дайя, рассеянно беря в руки одну из фотографий и рассматривая ее. – В этой записке я вижу мотив. Так что, если присутствует хоть небольшой шанс, думаю, мы должны рассмотреть и его.
– Ты нашла еще какую-нибудь информацию о Роналдо?
Она вздыхает.
– Да. Он умер в 1947 году от кардиогенного шока.
Мои брови вскидываются.
– Сердечный приступ?
Она переминается с ноги на ногу.
– Разбитое сердце. Он умер от синдрома разбитого сердца, – у меня пересыхает во рту. – Я нашла немного информации о его семье, но почти ничего больше. Его жизнь держалась в строгом секрете, и я предполагаю, что к этому имел какое-то отношение его босс.
– Значит, тупик, – заключаю я, кивая.
Я закусываю губу и перекатываю ее между зубами, обдумывая дальнейшие действия.
– Думаю, мне нужно подняться на чердак, – с покорностью констатирую я.
Я могу любить призраков, но, черт возьми, это не значит, что у меня есть желание быть одержимой демоном или тем, что обитает там наверху.
Шалфейные глаза Дайи впиваются в мои. Я рассказала ей о последней записке, которую нашла, и о том, что я почувствовала там присутствие чего-то очень зловещего.
– Да ты мазохистка. Ты попадешь под влияние местного демона, если поднимешься.
Я фыркаю.
– Думаю, он уже сделал это, если бы действительно хотел. Там может оказаться что-нибудь еще.
Дайя вздыхает.
– Я сегодня умру, – бурчит она.
– Ты не умрешь, просто, скорее всего, будешь немного не в себе, – щебечу я, огибая стол и направляясь к лестнице.
– Да, и догадайся, кого я начну терроризировать первой?
Этот холодный, тяжелый груз сразу же опускается на мои плечи, как только я вхожу на чердак. Как в мультфильмах, когда с неба падает пианино и приземляется точно на ничего не подозревающего персонажа.
– Ладно, поторопись, черт возьми, мне здесь не нравится, – просит Дайя напряженным от страха голосом.
Он ползет и по моим костям, заставляя сердце бешено колотиться. И все же по мышцам пробегает тепло, оседая в глубине живота.
Я включаю фонарик на своем телефоне, чтобы обшарить пространство за стенами. И начинаю с того места, где нашла последнюю записку, однако там остались только паутина и пауки.
Обхожу каждую стену, пробуя деревянные доски в надежде обнаружить хоть одну расшатанную. И только когда подхожу к зеркалу, я нахожу такую. Дерево трещит под моими пальцами, и с тяжелым предчувствием, охватившим нас обеих, я, не теряя времени, отдираю доску от стены.
Направляю луч фонарика во все стороны, не находя ничего, кроме еще жуков и паутины. Я почти уже сдаюсь, когда замечаю что-то блестящее.
– Кажется, что-то есть, – взволнованно сообщаю я.
– Ну и отлично, – бормочет Дайя у меня за спиной.
Я едва слышу ее слова. Сунув руку в отверстие, прежде чем успею рассмотреть жуков, я хватаю предмет, и в моей руке оказывается что-то пластиковое. Я пытаюсь вытащить это, и моя рука нащупывает что-то похожее на бумагу, поэтому я хватаюсь и за это тоже.
Я смахиваю с руки паутину, содрогаясь от того, как она липнет к коже. Я даже не смотрю на свою руку, а просто продолжаю оттирать ее на бегу к ступенькам.
– Пошли, – выдыхаю я, как раз перед тем, как меня чуть не сшибает с ног Дайя, проталкивающаяся мимо и несущаяся вниз по лестнице.
Что бы ни лежало в моей руке, это что-то важное. Я уверена в этом так же, как и в глазах, смотрящих мне в спину и наблюдающих, как я ухожу.
Захлопнув за собой дверь чердака, я прислоняюсь к ней и отдуваюсь, стряхивая с себя леденящий холод, который, кажется, пристал ко мне, точно клей.
– Я больше ни за что туда не полезу, – задыхаясь, говорит Дайя.
– Думаю, мне тоже не захочется, – поддерживаю я.
Наконец, я опускаю взгляд на свою руку и вижу в ней зиплок-пакет с золотым «ролексом», инкрустированным бриллиантами; изнутри пакет измазан кровью. Записка в моей руке – это спешные каракули, гласящие: «Спрячь это, никто не должен знать, что это сделал я. Не забудь».
– Вот дерьмо, – выдыхаю я.
– Дай-ка посмотреть. Мы не можем трогать их, иначе на часах останутся отпечатки пальцев, но на них должен быть серийный номер. Возможно, я смогу установить их владельца.
Мы спешим вниз на кухню, забыв о демоне, живущем на моем чердаке. Я достаю пару запасных резиновых перчаток, которые мы купили с Даей, когда убирались в доме. Она надевает перчатки и осторожно достает окровавленные часы.
– Я не хочу, чтобы кровь отслоилась, но мне нужно снять браслет, чтобы разглядеть серийный номер, – бормочет она, осторожно обращаясь с часами. – У тебя есть канцелярская кнопка?
Я разворачиваюсь и открываю кухонный ящик с хламом, уверенная, что где-то они у меня были. Порывшись с минуту, я издаю торжествующее «ага» и протягиваю Дайе синюю канцелярскую кнопку.
У нее уходит минута, но в конце концов ей удается расстегнуть браслет между ушками часов.
– Твою мать, – ругается она.
– Что?
– Кто-то соскреб серийный номер. Он едва заметен.
Дайя смотрит на меня, в ее зеленых глазах разочарование. Я сникаю, хмурясь и поджимая губы в знак поражения.
– Нет, я не сдамся. Мы сдадим кровь на анализ, и я что-нибудь придумаю с этими часами. Я их возьму?
Я киваю, разрешая Дайе разобраться. Она невероятно умна, и ее возможности в поиске информации просто астрономические.
И тут у меня в голове вспыхивает озарение.
– На тех фотографиях с Джиджи эти часы были на Фрэнке.
Я перебираю бумаги, разбросанные по столешнице, пока не выбираю небольшую стопку фотографий.
– Те же часы, – повторяю я, протягивая снимки Дайе.
Она бросает взгляд на фотографии, и ее губы растягивает ухмылка.
– Теперь нам осталось только доказать это.
8-е мая, 1946
Я скоро умру. Он уже идет за мной, я чувствую это.
И все, о чем я могу думать, это Сера.
Моя милая чудесная Сера. Ей только исполнилось шестнадцать, и она такая светлая. Такая полная жизни.
Как я могу сказать ей, что меня больше не будет рядом? И я могу винить в этом лишь себя. Я совершила так много ошибок за последние два года. Я должна была все сделать иначе.
Но слишком поздно.
И больше всего пострадает моя дочь.
О, Сера. Что мне делать, когда я предстану перед человеком, который чувствует, как я его презираю?
Я так устала. Думаю, мне нужно прилечь ненадолго.