17 признаний

Я открываю глаза. Ещё шире. Я им не верю. Может быть, потому что смогла осилить невероятно долгое ожидание. И всё же факт остаётся фактом. Я открываю глаза, осматривая высоченные пальмы перед собой. Пальмы на фоне дневного неба.
Температура воздуха гораздо выше средней. Привыкшая к прохладному петербургскому ветру и переменчивости температуры, я, кажется, пересекла экваториальную полосу.
Таксист слушает какую-то дребедень по радио. Неясно, рэпчина это или репортаж о ДТП. Одно я знаю точно: у меня отпуск на две недели. Море, тихое и спокойное, расстилается снизу от шоссе. Первым делом нужно распаковать багаж и надеть купальник цвета морской волны, а затем отправиться на пляж.
Представить только – вчера я там, в сырости, грязи, осенней трясучке и непрекращающихся проливных дождях, а сейчас мчусь по экзотической, окаймлённой пальмами и пихтами магистрали с капельками пота, разъедающими остатки тонального крема.
Отель – то место, куда принято селиться с детьми. Отель подразумевает комплекс развлекательных услуг.
Если бы у меня было двое детей и муж, я могла бы не покидать роскошного пристанища, а плескаться в многоуровневом бассейне, восседая на надувном розовом фламинго – лишь бы детей не упустить из виду.
Окрестностей можно и не знать. Можно не выходить за зону комфортабельного номера, не открывать вкусы растущих на деревьях плодах инжира и абрикоса. Тебе доставят в люкс законсервированный ананас или клубнику, нальют «J7» и прилепят к стакану пластиковую ракушку-фейку.
Путешествуй с семьёй. С мужем и детьми. Ищи отель, где им будет весело. Первое условие – наличие детской площадки. Можешь считать, что час будет в твоём распоряжении.
Найди отель с небольшим аквапарком – и на полтора-два часа свободного времени станет больше.

Занимательные детские поварские мастер-классы. Полчаса-час – плюс в твою свободновременную копилку.
Остаётся лишь выбрать что-то, что привлечёт тебя саму. Например, спортзал. Возможно, спа-салон или йога. Скорее всего, я выбрала бы уединение и остановилась на панорамном ресторане с видом на море, яхты, горы и купающихся туристов.
Но по счастливой случайности я всегда одна и потому заселяюсь в гостевой дом. Всего пять или шесть семей на небольшой двухэтажный особнячок. У каждого есть своя комната. Ванная и туалет общие. Кухня, конечно, тоже. Я приехала сюда, чтобы насладиться свежим манго и папайей, чурчхелой и инжиром, растущим почти на каждом дереве.
Местные жители такие загорелые, будто вчера вернулись из Таиланда. Их кожа цвета молочного шоколада.
Полгода прошло. Время всегда пролетает быстро, хочешь этого или нет. Одна моя знакомая говорит, если без конца торопиться, время ещё сильнее начнёт нас обгонять.
Я мысленно прокрутила эту фразу, расплачиваясь за такси.
Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать.
Седьмой день – середина отпуска. Всего какая-то середина. Самый разгар. Об отъезде и думать рано!
Чем дольше тянутся рабочие дни, тем быстрее летят отпускные. Ты готова тянуть их мыслями, лишь бы продлить на часик-другой. Наверное, поэтому я так ненавижу спать ночами.
Меня встречает Настя вместе со своими детьми. Мы только познакомились, но уже обращаемся на ты. На её голове русые выгоревшие волосы.
Из гаража вышел паренёк – на вид двадцать два, не более. Он сказал, что его зовут Антон.
Мы посидели на веранде, я оплатила за проживание, а потом отправилась в дом. Мне показали комнату. Я разобрала дорожные сумки и по традиции не стала отсыпаться. Вместо этого надела купальник цвета морской волны, взяла под мышку надувной серебристый матрас и вышла в тридцатиградусное пекло.
Галька, согревающая мой зад, и море, живое и подвижное – день «номер один». Я пробыла на пляже, казалось, пару часов. Но когда посмотрела время на экране телефона, оказалось восемь вечера. Туристы отдыхают не только в дорогих пятизвёздочных отелях. Если приехал в город-курорт, будь добр, живи по-туристически. Найди недорогое, диковатое место, чтобы каждый день самостоятельно познавать природу и ходить пешком в горы, а по вечерам заглядывать в винные магазины, на рынки вместо привычных шведских столов.
Я купила бутылочку сухого красного вина и вечером, когда музыка у нас на районе стихла, села за пустующий стол на веранде и снова увидела Антона. Он выходил из своего гаража с инструментами и картонной коробкой в руках. Я попросила помочь открыть бутылку и предложила выпить со мной пару бокалов за встречу, но он отказал.
Говорит, супруга против.
– Быть может, выпьем втроём?
Но он не соглашался. Тогда я просто попросила открыть бутылку и осталась одна.
Я всматривалась в карие, медового оттенка глаза. На загорелом
плече татуировка в виде дракона. На второй руке – пёстрая сине- розовая рыба.
Отпуск не тянется, отпуск пролетает. Когда все резвятся, купаются, оттягиваются в барах, на дискотеках, пьют алкогольные коктейли, а потом помирают с похмелья, я лежу у моря на тёплых камешках в купальнике цвета морской волны. Уже семь дней как я здесь и не попала ни под дождь, ни под снег, ни под ветер. Всё будто встало и замерло на месте. Мои внутренние бабочки трепетали, когда я делала звёздочку в воде, представшая перед бесконечным голубым небом – тем же морем, только наверху. Два горизонта синевы.
Мы сгораем, как старые зажигалки. За год можем измениться, за полгода подойти к изменениям. Порой человека не узнать. Кажется, вчера ты говоришь «да», а сегодня скажешь «нет».
Я лизнула морскую воду. Она солёная. Значит, всё в порядке. Значит, я точно здесь.
Накинув тонкое зелёное парео, я прогулялась до дома. На мне были мини-плавки. Женственные и аккуратные. Всё тело было доступно взгляду прохожих.
Людское внимание тащилось за мной как хвост ровно до комнаты, до второго этажа. Сидя за своим небольшим столиком, я представила, как множество глаз всё ещё направлено прямо по курсу окна.

На четвёртый день я так соскучилась по дождю, но понимала: это оттого, что не получается забыться. Я не виновата – знала, что оно так будет. Что несколько дней придётся бестолково ждать. Присматриваться. Находить занятия. Собирать ракушки у берега. Пить сухое красное в одиночку.
Каждый отлив садящегося солнца превращался в отличный кадр, который по достоинству бы оценили тысячи любителей пейзажных фото. Розово-красные с переходящими в нежно-серые цвета я мечтала изобразить красками на холсте. Даже с учётом нулевого художественного навыка.
Но теперь мою руку не отпускала его рука. Антон не фотографировал закат. Он сказал, что здесь и не такое можно увидеть. А фотографии – развлечение для туристов.
Мы загуляли в недорогой барчик, где нас угостили местным крепким вином. Одного бокала хватит, чтобы настроение стало выше среднего. Двух – чтобы откровенничать, и трёх – чтобы переспать.
Под столом мне захотелось поиграть ногой по его бёдрам. Я сняла босоножку и коснулась его нежной кожи. Антон ответил такой же уловкой. Я никогда в жизни не чувствовала столь гладкой кожи стоп. Или же я просто это внушала.
– Инжир растёт у каждого дома, – рассказывает он. – Мы сами не знаем, что с ним делать. Однажды его уродилось столько, что я решил продать несколько ящиков на рынке у вокзала. Я смастерил вывеску «Вкус Юга», и за три часа всё было скуплено. Здесь чем ближе к дикому, тем больше шансов снискать успех. Зачем сюда едут люди со всей страны? – спрашивает меня Антон, а затем отвечает сам: – Поесть спелых фруктов да сводить детей в дельфинарий.
Под конец прогулки у меня собралось множество мелких камушков в обуви, и мы вместе принялись их вытряхивать. Однако это не обернулось успехом.
– Всегда наноси солнцезащитный крем. У твоей соседки по этажу третий день держится температура тридцать девять. Сейчас они сидят с дочерью, которая сдирает с неё старую кожу, похожую на апельсиновую кожуру.
– Снимает старую упаковку, – усмехнулась я.
Я вернулась на час раньше Антона, решившего забежать к другу. Заварила ромашковый чай, кинула два кубика льда и чайную ложку мёда. Мысленно я была уже в отъезде, и слёзы стремительно бежали по щекам.
Я старалась не использовать тушь, чтобы не выдавать эмоции.
Прислонившись подбородком к поджатым коленям, я вспоминала зиму, холод и февральскую метель.
В следующем феврале я вспомню и этот маленький отпуск. Я буду ещё три часа сидеть на одном месте и прокручивать все возможные варианты увезти его отсюда.
Утро разбудило меня ярким лучом, но я лишь перевернулась на другой бок. Когда я расчёсывала волосы, сидя перед зеркалом, кто-то подкрался сзади и прижал к себе. Это был не кто иной, как Антон.
– Настя, конечно же, не против! – говорю я.
Антон сказал, что сегодня, когда всё семейство будет на юбилее гражданина N, он уедет пораньше и проведёт вечер со мной.
Антон гладил мою талию. Я почувствовала лёгкое волнение с его стороны. «Всему своё время, всему своё время», – кружилось в голове.
Мне нужно было успокоить мальчишку, обзавёдшегося семьёй вместо приключений и кутежа. Одновременно здравомыслие твердило: «Это его выбор».
Да и выбор ли – совершенно не ясно.
Руки Антона дрожали, когда он гладил моё лицо. Я приостановила его движения. Сказала, чтобы отбросил суетливость и успокоился. Я говорила Антону, что не кусаюсь.
В этой нелепой улыбке я узнала молодую себя. Он не будет против того, чтобы уехать. Я не спрашиваю, я вижу по глазам. Мы стоим, а я думаю о том, что все совершают ошибки.
Когда тебе скажут, что в двадцать один надо жениться – зайди в комнату, закройся на замок и повтори себе, что никому не принадлежишь. Никому, кроме себя. Выйди на балкон, посмотри на звёзды и вспомни детские мечты. Завтра ты должен кинуться претворять их в жизнь.
Моя бывшая подруга говорила, что надо с детства учиться варить щи и борщ. Она говорит, это для того, чтобы прокормить мужа и не ударить в грязь лицом перед свекровью. Потом я, встретившись с ней через несколько лет, сказала: «Спасибо, что помогала рушить стереотипы».

Около восьми вечера ко мне, надевшей красное вечернее платье, готовой посвятить вечер вину и прогулкам, заходит Антон. В зеркале я снова вижу его фигуру, он медленно подходит и обнимает меня. Какой же он красивый, молодой и глупый!
И вот, когда Антон наклонился, чтобы поцеловать мои плечи, я одёрнулась. Было необъяснимо странное чувство. Оно напоминало мелкий испуг, но испуг другой природы. Он не был связан с тем, что Настя ворвётся сию минуту. Скорее, я не хотела, чтобы он разбивал ей сердце и переходил в разряд среднестатистических папаш.
Антон был весел как никогда, да и я радовалась словно ребёнок, слушая истории из его жизни.
– Я сказал, у меня обострение гастрита, – делился Антон хитрым ходом по уходу с застолья.
Когда я задала вопрос, настоящая ли у них любовь, он лишь похлопал совиными глазами и обнял меня, тяжело вздохнув. Теперь я точно знаю, что нет. Спросить, по глупости ли всё произошло или он был действительно пленён – всё равно, что лезть руками в чужие трусы. Ответа бы не последовало. По крайней мере, правдивого. Поэтому мы отправились на лоджию, уселись на плетёный диван, молчали и просто держались за руки.
Слушая шум моря, я и не заметила, как опустилась глубокая ночь. Антон назвал меня рискованной. Я сказала, что он тоже имеет все права так называться.
– Всё, что мы делаем, – сказал Антон, – похоже на эксперимент «останься в живых», – он целует меня в висок и напряжённость проходит. – Ты знаешь, что меня останавливает.
Я знала, но не сказала, хоть привыкла говорить правду в глаза. Но с Антоном совершенно другая история. Его дети и без того настолько яркий аргумент, что не требуется обсуждений.
Он кладёт ладонь на мою ногу и сжимает лёгкую шелковистую ткань платья. Мне казалось, будто я не единожды прокручивала этот сюжет в голове.
Недавно я видела сон, в котором я и Антон, мы вдвоём, вбегаем в большой деревянный дом. В открытых окнах на лёгком утреннем ветру, развивались белые атласные шторы, похожие на паруса. Антон бежал следом за мной и кричал, что оставил дверь нараспашку. Мы ни от кого не скрывались. Просто знали, что одни. В округе нет ни людей, ни животных. Весь наш с ним мир – это большой деревянный дом, такой, что бывает, когда видишь самые красивые сны и боишься, что кто-то толкнёт тебя, позвонит на мобильник или уронит что-то тяжёлое на пол. И ты проснёшься.
Вывалишься из сна.
Мы поднимались по длинной крутой деревянной лестнице. Антон начал обгонять меня – и вот он уже на самом верху. Из длинных вытянутых окон без стёкол резкими порывами влетали белые шторы, касаясь нас и чуть не сбивая с ног. И вот мои ноги заплетаются, я падаю на ступени и шепчу: «Постой».
– Я решил, – сказал обернувшийся Антон, – решил, что нам лучше его сжечь.
– Не надо!
Его каштановые густые волосы и карие медовые глаза смотрели сверху вниз прямо на моё лицо. В его руке я обнаружила спичечный коробок и сказала:
– Не смей, Антон.
Если снятся подобные сны – лучше не кричать. Пытайся, старайся управлять ими, главное, не допускай самого плохого. Того, чего боишься больше всего. Убийства, измены, избиения, нежелательной беременности, падения с высоты, потопа или пожара.
Я начала, запутываясь и затаптывая шторы, вставать, то облокачиваясь на колени, то заваливаясь на локти. Фраза «не смей, Антон» была единственной существовавшей для меня на этой земле. Он отбросил спички и приблизил своё безупречное загорелое лицо к моим губам.
Я наблюдала за приземлившимся у плинтуса маленьким картонным коробком и ощущала безопасность.
По крайней мере, в пределах данного сновидения.
Могло ведь оказаться так, что он сию минуту высунет из кармана нож и зарежет меня, как старую корову. Хлынет кровь потоками с лестницы как водопад, и белые шторы-паруса станут свидетелями убийства. Антона не осудят в силу его юности.
Довольно глупо винить Антона во всём происходящем. Я понимала, что ему довелось родиться позже, чем мне. Я понимала, что ему не хватило смелости подумать о будущем. Я понимала то, что ему не дали воспользоваться правом равенства. Я понимала то, что ему всё
навязали. Я понимала то, что его посчитали неопытным и маленьким. Я понимала то, что ему диктовали и вешали на уши лапшу.
«Что такого она тебе дала, чего не могу дать я? Разве эту жизнь ты хотел?» – спрашиваю я в своём сне.
И он говорит так, будто сейчас смотрит в глаза и поправляет мои волосы: «Да. Иначе я не был бы с ней, дура!»
Я умоляла его остаться, но Антон схватился обеими руками за вездесущие шторы и забрался на край подоконника. Он присел, оттолкнулся ногами, а я отвернулась, закрыв ладонями лицо. Я услышала треск веток. На этом сон оборвался.
Последнее, что отчётливо запомнилось – Антон, сидящий сзади, заплетающий мне волосы в косу. Он спокойным голосом рассказывал о том, как его старшая дочь училась делать первые шаги.
Теперь я вспоминаю этот сон, как нечто реальное. Теперь Антон точно так же сидит сзади, и даже руку точно так же держит над моей макушкой. Только говорит он совершенно о другом. Он говорит, что надо брать машину и ехать. Удирать. Сматывать. Дёргать. Сжигать мосты. Скрываться. Начинать новую жизнь.
– Ради тебя всё сделаю, как обещала. Я здесь, чтобы спасти тебя, – говорю ему, смотря в медовые глаза. – Я не желаю тебе плохого. Я пытаюсь объяснить, что ты получил не то, что заслужил.
Антон наклонился, коснувшись губами моего плеча:
– Я уеду с тобой, но что мне делать с детьми? Я хочу их забрать. Я отец. Они не виноваты, что я больше не хочу находиться здесь.
Антон пребывал в глупой, но неразрешимой истерике. Его руки сжимались на моём платье и метались слева направо.
Утром, посмотревшись в зеркало, я заметила признаки недавнего нервного срыва на лице. Тонкие статические морщины. Они появились, кажется, за те несколько дней, что я здесь. Глаза будто провалились в чёрную яму.
Кто-нибудь скажет: «Не делайте глупостей. Вы молоды, красивы, изящны и богаты. Вам не станет слаще, если уведёте отца из семьи. Ещё ни у одной женщины это не увенчалось успехом. Вас тоже оставят потом».
Я решаюсь. Решаюсь сказать последние слова. Я запланировала речь на завтрашний вечер. Он ещё об этом не знает.

– Антон, ты человек, ближе которого нет на свете, – шепчу я, в то время как его руки снимают мои колготки. Ему понадобилось менее пяти минут, чтоб я достигла оргазма.
Наша прогулка по маленькому парку, окаймлённому пихтами и маленькими хрустальными фонтанчиками, означала, что всё хорошо. Даже если Настя и предполагала, где пропадает муж, то в данный момент всё хорошо.
Он говорит, что принадлежит ей. Я говорю, что никто никому не принадлежит. Он смеётся в ответ.
Антон воспитан в иной среде. Для него я – такая же сумасшедшая, как он для меня.
Когда-то подруга сказала, что уводить мужика из семьи неправильно. «Отрывать от гнезда нельзя», – повторяла она.
«Уводить и лишать опоры и радости в обмен на себя – это эгоистично. Тысячи девушек встанут на мою сторону», – пыталась достучаться моя бывшая подруга.
В конце концов, я окончательно решила выкинуть эту дружбу в мусор. Я открыла дверь и попросила её выйти. Молча, словно по сценарию, она остановилась возле лифта и, нажимая на кнопку вызова, сказала:
– Ты не видишь границу между МОЖНО и НЕЛЬЗЯ.
Может быть, она хотела, чтобы я вывалила подробное разъяснение, надрывалась и доказывала обратное.
Но как я могу видеть то, чего не существует?
Теперь, когда мы с Антоном гуляем по мосту, я сказала, что планы изменились. И попросила помочь отвезти меня в аэропорт. Я добавила, что уже сложила вещи.
Крики взбешённой Насти с нижнего этажа не давали заснуть. Она спрашивала: «Сколько лет ты знаешь эту шлюху?»
Я радостно улыбалась. Не было страха, что она побежит на кухню за разделочным ножом и, прижавшись к моей двери, будет ждать и караулить. Нет, добро всегда на моей стороне. Мне остаётся надеяться, что он наберётся смелости и скажет, что оставляет детей.
Настя увидела наши с Антоном фотографии у него в телефоне. Сперва я подумала, он намеренно решил так поступить. Считала, он зассал. Но таким, как он, всё простительно. Он ни разу никого не бросал. Теперь же ему предстоит бросить сразу троих человек. Или одного.
«Хамка».
«Вонючая проститутка».
«Стерва».
«Обманщица».
«Страшила».
«Костлявая курица».
« Марамойка».
Лишь малая часть воплей, прилетающих с нижнего этажа.
Я знала, куда ехала, и это было лучшее из всего, что могло произойти. Однако я немного побаивалась спускаться.
Точно знаю, что на смелость Антона полагаться не стоит. Она зарубит его и пустит на пирожки.
«Куда ты пьёшь столько кофе?»
– Чтобы чаще бегать в туалет. Вставать и бежать, понимаешь?
Я никогда не любила спокойствия, не сидела на месте «курицей». Не думала, как подольше посидеть, заняв себя рукоделием дома без вылазок и похождений. Поэтому у меня не откладывался жир. Поэтому на такие фигуры, как у меня, смотрят молодые парни, как Антон. Светлые, рыжие, шатены, брюнеты, крашеные, мелированные, лысые, с проплешиной.
Я всю жизнь в бегах к чему-то заколдованному, неизведанному и опасному. То, что гласит «НЕ ВХОДИ», «НЕ СУЙСЯ» – лишний повод войти и сунуться.
Пробовать и рисковать – как стихия. Как небо над головой и трава под ногами. Иногда помогают стимуляторы. Особенно если не можешь решиться. Бездействие и покой – пример Насти и моей бывшей подруги.
Да, поэтому у меня не отложился жир в мозгах.
Антон почувствует себя предателем и тряпкой. Внушённые ему стереотипы треснули и надломились. От них остались разбитые стекляшки. Рядом стою я, твердящая, что их надо смывать в унитаз и выходить из туалета. По другую сторону стоит Настя и укоряет. Она говорит, что стоит сильно постараться, чтобы склеить их. И если он извинится, встав на колени, она сможет предложить взамен скотч и клей.

Антон кивает и плачет. Слёзы из его медовых глаз размазываются по лицу. Упавшую ресницу я подобрала указательным пальцем с ровного загорелого носа. Я коснулась губами его лба и сказала, чтобы никого не боялся. Я говорила, что правду знаем только мы.
– Лишь мы оба знаем о нас.
В ту самую ночь дверь в мою комнату была закрыта. Я добралась до аэропорта на такси и решила до отлёта оставаться там. Я ушла как кошка, которая столь своенравна, что не нуждается в любезностях и ласке чужаков. Я пила тёплый кофе, совсем не заметив, как он остыл.
Теперь я лечу и принимаю решения. Да, это смешно, но, находясь на высоте семи тысяч километров, я принимаю решения. Приходится вершить не только свою судьбу. Пока Антон маленький, за него принимаю решения я. Остаётся ждать и верить, что он обретёт в себе силы и смоет с себя всю грязь.
Я лечу, и мой самолет пробивает облака. Вес одного облака около тысячи тонн. Я разрезаю эти нависшие над городом груды. Антон сладко спит под боком у Насти. А я лечу туда, откуда всё начиналось. Откуда через полгода смогу улететь вновь. И снова начнётся эта заваруха. Снова я увижу красные от злобы Настины глаза.
Ему осталось прозреть. Вчера я не пыталась сказать «стоп» слезам, что медленно и долго стекали по его детским щекам. Лицом он утыкался в моё плечо и всем видом говорил, что любит детей.
Ему было ужасно плохо. Но я чувствовала, как не хотел он меня обидеть. Как готов был сказать: «Уезжай». Но не говорил. Воспитание. Так положено. Тактичность. Поэтому я ему помогла. Я села в самолёт, не сказав времени отправления.
Полгода назад Антон сидел на переднем сиденье и докуривал последнюю сигарету. Пепел приземлился на мою кожаную перчатку. Антон накрыл её своей холодной рукой. Мы посидели так ещё немного. Это был день перед его отъездом. Целую неделю он жил в Питере. За это время наши звёзды успели сойтись. Мы познакомились случайно. Поначалу я просто смеялась над ним, дразня «мальчишкой», «сопляком» и «ребёнком». Мне было интересно, далеко ли сможет это зайти.
Неделя – походы в кино, театр, прогулки по улицам, музеям, садам. Казалось, всё было заснежено, покрыто льдом. Только не в моём сердце. Антон тоже признался, что давно не был согрет внутри.

Мы обнимали друг друга на станциях метро. Держались за руки, гуляя по историческим мостовым, фотографировались на Марсовом поле. Я каждый день провожала его до гостиницы. В один из таких дней он позвал меня в номер, куда заказал бутылку «Проссеко». Вся наша романтика заключалась в одном единственном поцелуе перед тем, как спуститься к такси. Потом я уехала домой. На следующий день уезжал и сам Антон. С утра и до отъезда мы катались по городу на моей машине.
Пепел от сигареты был накрыт его рукой. Антон сказал мне тогда:
– Ты приедешь ко мне в Адлер?
Я пообещала приехать и добавила, что очень хочу увидеть место, где он живёт. Потом добавила, что не понимаю, как в двадцать лет вообще можно было жениться на ком-то, пусть даже по ошибке.
– Мне двадцать один, – засмеялся он.
– Хочу увидеть дом, в котором ты живёшь, – говорю я, настраивая радиоволну. – Покажешь мне свой дом?
Антон сказал, что комнаты сдаются задолго до заселения, но ради меня наверняка получится оставить одну. Потом добавил, что вряд ли она будет соответствовать ключевым понятиям об удобстве.
Я говорю:
– Переживу без удобств.
– Предупреди за неделю до вылета, – серьёзно, даже слегка напряжённо произнёс Антон.
Я специально возьму билет на поезд, чтобы удвоить накал ожидания.
На полке стояло много старых советских книг. Мы с Антоном ходим среди пожелтевших обложек и разодранных временем корешков. Он ловит меня и прижимает к себе. Я прикладываю накрашенное лицо к его шарфу. На нём остались отпечатки блёсток и теней для век.
Антон вышвырнул окурок в окно и повернулся ко мне.
– Ты даже не понимаешь, какая это затея.
Я ответила, что мы не подадим виду, и никто ничего не узнает.
Потом, заводя мотор и постепенно начиная трогаться с места, я добавила:
– Или ты не хочешь увидеть меня снова?
Антон решил, что постарается делать вид, будто никогда не встречал меня раньше.

Что ж, если он и впрямь решился это провернуть, то малейшее слово или взгляд может разрушить всю семейную гармонию.
– Ты будешь моей прекрасной незнакомкой, – засмеялся он медовыми глазами, красоту которых я не перестану восхвалять.
Пока я летела в самолёте, мне казалось странным всё то, что с нами произошло. Но если взглянуть на ситуацию со стороны, то можно подумать – ничего особенного.