Vertigo

1.

Уилл ждал.

Ему в общем-то, больше ничего и не оставалось. Отец громко дышал, мама, поглядывая на него своими извечными заплаканными пустыми глазами, сидела прямо и гордо. Директор Палмер время от времени спрашивал что-то отца, но диалог никак не клеился, и попытки совсем скоро были оставлены.

А он ждал, вновь прислушиваясь к противному тиканью часов.

От нечего делать он задержал дыхание. Голова закружилась, щеки чуть-чуть покраснело. Как будто маленький. Как в детстве.

Наконец, слышится какое-то копошение за дверью. Низкий голос секретарши и вот, заходят двое: низкая женщина средних лет в деловом чёрном костюме и молодая девушка в мини-юбке, открывающегося неприлично-длинные ноги и чёрные сапоги на завязке, делающее её намного выше.

Уверенный стук каблуков сотряс воздух в кабинете.

Директор нарочито-уважительно поприветствовал вошедших, вспоминая все аргументы и уговоры, которые приготовил по просьбе Мартина Буши.

Главное – уговорить их не доводить дело до суда. Всеми способами, вообще как угодно, лишь бы заставить замолчать, а лучше всего – забыть об этом.

Лала с матерью присели напротив семьи Уилла. Повисло неловкое молчание, за несколько секунд которого Уилл успел подумать о том, что, не смотря на то, что сидящие перед ним женщины были разные по всем параметрам, – начиная от выбора одежды и заканчивая чертами лица, – было нечто неуловимое, дающее понять, что эти двое – мать и дочь.

— Рад, что вы пришли, — начал директор, обращаясь к Джен Кеннеди. — Как вы себя чувствуете, Элис?

Лала, скучая, рассматривала аккуратные ногти на здоровой руке, в то время, как поврежденная была забинтована до локтя и крепко зафиксирована бандажом.

Уиллу стало тошно.

Это и вправду сделал он? Нет, Лала отнюдь не выглядела жалко, наоборот, нарочито хорошо и, быть может, даже лучше, чем раньше, но гипс?..

Неужели она заранее знала, что он способен на такое? Годы перепалок и ссор были не необоснованными?

Элис что-то негромко ответила. Он не расслышал, да и не старался. Все внимание устремилось к перевязанной правой руке на которой раньше громоздился десяток разноцветных фенечек.

— Послушайте, — заговорил Мартин Буши, обращаясь к уставшей Джен Кеннеди, и Уилл кое-как сдержался, чтобы не вздрогнуть. Воспоминания о трёх днях террора, которые ему устроили, были еще свежими. — Я понимаю вас, как родителя и потому сам бы, наверное, был вне себя от ярости, но, умоляю вас, не губите его будущее. Он хороший парень...

Лала усмехнулась. Уилл эта усмешка заставила затаить дыхание. Он все ещё смотрел исподлобья. Она все ещё разглядывала пальцы или делала вид, что разглядывала, слабо вникая в тщательно подбираемые слова.

— Элис... — В очередной раз обратился к ней Мартин.

— Меня зовут Лала.

Никто кроме Уилла не обратил внимание на её высказывание.

—... я оплачу лечение, вы получите хорошую компенсацию...

Джен Кеннеди открыла рот, но не успела сказать ни слова – Лала, подняв проницательные карие глаза и уперев их в отца Уилла, объявила:

— Мы не бедные.

Мартин опешил. Всего пару секунд, во время которых слова никак не хотели подбираться, сделали его явным аутсайдером в этом словесном бою.

— Я не это имел в виду...

— Я прекрасно знаю что вы имели в виду, — Лала постучала тонкими пальцами по ручке стула. — Мне не нужны ваши поблажки и содержание. Моя мама врач, она и сама сможет исправить «это», — она бросила мимолётный взгляд на больную руку, тем самым привлекая к ней внимания всех присутствующих.

— Элис... — Негромко произнесла только что упомянутая мама, понемногу начиная выходить из оцепенения. Видимо, ничего подобного они не планировали.

— Я не собираюсь создавать вам проблем. Мне плевать. На восстановление может уйти год, но, что такого, правда? Я всего лишь ещё одна жертва вашего сына, которого вы будете выгораживать и выгораживать, покрывать своими деньгами все его грехи, выкупать от судов и правосудия. Однажды он напьётся и собьёт какую-нибудь маленькую девочку, но и это дело вы сможете "замять". Никто не сожалеет о том, что он сделал. Все сожалеют, что я существую.

Лала повернулась к нему. Тон оставался таким же тихим, но твёрдым, непреклонным. У Уилла руки затряслись, он буквально вцепился в джинсы ногтями, чувствуя, как тело сковывает нечто похожее на судорогу, правда, более масштабное.

— Ведь Уилл такой хороший, — голос с непреклонного переменился на приторно-сладким. Таким обычно поощряют маленьких детей, но людей повзрослевших он пугает, настораживает. Лала с трудом, будто уголки губ были весом в несколько килограмм, улыбнулась. Глаза заблестели. Она тщетно пыталась сдержать нахлынувшую дрожь. — Ведь он такой умный, красивый, хороший. Теперь, когда бедных Гарри и Майка зарезали, он стал самым многообещающим спортсменом школы, да? Да. Удачно получилось. Он молодец. А я кто?

Зачем-то Уилл захотел ответить, но не знал, что именно.

Лала с ненавистью и самоироничный выплюнула слова:

— Назойливая маленькая дрянь, которая спровоцировала его на «крайние меры». Нельзя, чтобы такая загубила ему жизнь.

Джен с большИм удивлением, чем злостью, смотрела на дочь, что-то неслышно говорила, но все внимание девушки было по прежнему адресовано одному только Уиллу.

— Не волнуйтесь. Не будет никакого суда и деньги оставьте себе.

Она сглотнула и, вздохнув, аккуратно поднялась. Её пару раз негромко окликнула мать, но Лала немедленно выскочила за дверь.

Ещё мгновение, и растерянная миссис Кеннеди побежала за ней.

Отец облегченно вздохнул. Директор прикрыл глаза, упав в кресло. Оба думали, что будет сложнее.

(такой хороший)

Нет. Все оказалось просто. До противного просто.

Внутри Уилла что-то встрепенулось. В маленьком пространстве между сердцем и лёгкими стало образовываться неизведанное, странное, горькое чувство, пришедшее на смену сначала ненависти, потом безразличию, потом страху.

Неприятное, липкое сожаление, цветом похожее на темно-жёлтую майку, в которой только что сидела перед ним Лала, подступило к горлу и вышло через пальцы, нащупавшие мобильник в кармане.

2.

Телефон зазвонил.

Почти весь день Ана провела дома и, казалось бы, вечер близился к концу. Утром она ходила в больницу. Встретилась там с Лизой – молодой рыжеволосой медсестрой, которая обняла её, увидев. Ана покрепче прижалась к Лизе и, вдыхая запах спирта, каких-то абсолютно безвкусных духов и заботы, чуть не всплакнула. Опять почувствовала уют, которого дома не было и в помине.

Лиза сказала, что птенчик растёт, крепнет. Через недели две-три можно будет выпускать. Она выпросила у какой-то своей тетки старую птичью клетку, которую та давно не использовала, и начала вести переговоры с глав.врачом по поводу идеи создания живого уголка. Можно купить рыбок и пару кроликов, папугайчиков, может, даже ящериц.

Они долго болтали. Ана рассказывала о том, как много пропустила в школе и совсем не высыпается, а Лиза про какого-то своего пациента, который, кажется, влюбился в неё. Для Ана в новинку было слушать кого-то вкрадчиво, интересовать его делами и получать удовольствие от такого дружеского простого общения. Джули не стало, кажется, слишком давно, хоть не прошло ещё и двух полных месяцев. А больше ни с кем она и не хотела говорить. Может, только Лизу слушать.

Надписи, которые полицейские сочли за "хулиганство" она упоминать не стала. Слишком же хорошо было в этой пропитанной смертью больницей, рядом с улыбчивой девушкой в смешных очках, ходя по коридорам, где знакома была каждая крупная дырочка на стене, и здороваясь с людьми из киноклуба и "группы поддержки".

Лиза хотела проводить Ану до дома, но та отказалась. На прощание Лиза опять крепко обняла её.

Казалось, никто сотню лет не звонил ей на домашний.

Мама сухо сообщила, что приходила Харли, ждала её и попросила позвонить. Потом она молча вышла из дома под ручку с папой. Опять оставили одну.

Ана, заметив три пропущенных от Уилла, перезванивать не стала (да и не хотела).

Она одновременно и нуждалась в общении, и не хотела

Надоедливый «дз-зы-ы-ынь» сотряс двухэтажный особняк, который Ана терпеть не могла. Она поплелась на кухню, попутно хватая из фруктовницы зеленое яблоко. Откусив кусочек и прожевав, девушка подняла трубку.

— Тебе нравятся гиацинты? — Нежный женский голос, немного искажённый телефонной связью, но смутно знакомый.

— Что?

— Тебе нравятся гиацинты?

— Кто это?

Сердце у Аны гулко забилось, отдаваясь неприятной пульсацией в ушах. Облизнув губы, она, сама того не осознавая, положила яблоко на стол. Оно покатилось по гладкой поверхности и, не предприняв даже простейшего усилия его поймать, Ана позволила фрукту отправиться в свободное падение.

— Это Харли.

Выдохнув, Ана нагнулась и подняла яблоко. Подошла  к раковине и, включив воду, сполоснула яблоко, а заодно и руки.

— Напугала же. Нет, гиацинты я не люблю.

— А что любишь?

Ана не стала задумываться и ответила первое более-менее не отталкивающее, что пришло в голову:

— Розы, наверное. Ну так, нейтрально отношусь.

— А любимый фильм/сериал? — Помехи чуть изменили голос Харли.

Ана усмехнулась, прижимая телефон к уху и ходя по кухне из стороны в сторону.

— Если фильм, то «Зелёная Миля».
Сериал... не знаю даже.

— Помнишь, с кем ты посмотрела его?

— Да нет, вроде бы...

— Нельзя так отвечать.

Ана подумала, что не расслышала:

— Что?

— Так отвечать нельзя.

Казалось, поменялся не только порядок слов, но и смысл предложения тоже стал более пугающим. На мгновение, Ана вспомнила своё не слишком приятное детство, а точне один из множества его ужасных моментов: она, маленькая девочка со светлыми кудрявыми волосами, завязанные в две тугих косички, прибегает к маме, показывает дневник. Там очередная пятерка, (когда-то Ана училось очень хорошо), но мама, лишь взглянув говорит, что очень-очень занята. И почему-то это "очень занята" ранит больше, чем любое другое её слово. 

— Ты замерла там, что ли? — Насмешливой спрашивает Харли, пока Ана, и вправду замерев, не понимает, что голос чуть изменился.

— Я не помню с кем смотрела. Харли, мне пора идти, тут мама приехала...

— Не говори глупостей. Ты дома одна. Ты всегда одна, да, Ана?

— Пока.

Руки не сразу слушаются, и, хоть она и хочет уже отодвинуть трубку от уха, слышит то, что заставляет её чуть ли не закричать:

— Ты на кухне. Стоишь ко мне спиной. Рукой тянешься к ящичку, где лежат ножи. Не нащупываешь. Паника, да? Возьми поменьше, может, хоть это поможет.

Сглотнув, она замечает, что голос совсем не Харли – все ещё женский, но нет в нем прежней заботы и приятной хрипотцы. Теперь он похож на яд, медленно убивающий изнутри, нещадно поражающий каждую клеточку организма, заставляющий кровь останавливать свой бег по артериям.

— Ну же. Тебе ведь интересно. Обернись.

Ана не собиралась повиноваться. Нащупав более-менее острый нож, она, не решаясь оставить телефон, сорвалась с места и выбежала из кухни.

— Ты забыла запереть дверь. — Напомнил кто-то.

(нельзя останавливаться. нельзя прятаться поблизости. нельзя бежать далеко.)

Чуть не запнулась о собственные ноги, но удержала равновесие. Руки тряслись, мокрые ладони кое-как нащупали в темноте ручку двери.

Тяжело дыша, она забежала в ванную комнату. Пальцы не желали слушаться и Ана какое-то время возилась с замком, но после, с опаской, боясь включить свет и различая лишь силуэты, поглядывая на не затянутую шторку в ванную и душевую, где, кажется, никого нет, она пыталась отдышаться.

— Спряталась?

С трудом осознала слова их. Не может заставить себя ответить.

— Я же пойду искать, милая.

Ана крепче прижала к себе жалкий ножик. Нужно было сбросить вызов. Нужно было вызвать полицию или выбраться через окно...

Боже, окно!

Распахнуто. Она чувствовала зимний мороз, который сначала приняла за озноб. Оно не слишком большое, но достаточное для того, чтобы человек смог пролезть.

Ане хотелось рыдать. Забиться в дальний угол маленькой комнатки, закрыть глаза, заткнуть уши, не слышать никого и ничего. Остаться одной. В темноте.

Но нужно включить свет. Без света она окончательно потеряет ориентацию в пространстве, не сможет вовсе двигаться.

Ана вспомнила, что выключатель снаружи комнаты, а не внутри.

(господи, за что ей это?)

Если пару секунд назад отдышка буквально душила её, то теперь Ана вовсе не дышит.

(он может быть тут)

Глупости. Она бы расслышала чужое дыхание. Поняла бы, что здесь кто-то есть.

(но она спешила, задыхалась не успела даже обдумать ситуацию)

(могла просто не заметить)

— Почему ты молчишь?

Ни слова. Зажимает плечом динамик.

— Знаешь, почему я спросила про твои любимые цветы?

(молчи, молчи, молчи...)

— Собираюсь принести их тебе на могилку. Обещаю, будет уютно. Каждый день по маленькой розочке, как будто ты жива. Где ты, Анастейша? Ты же пока жива? Не зря же я сегодня из дома вышла?

Ей показалось или линолеум за дверью и вправду тихо хрустнул?  

— Я честно играю, в отличие от тебя, так что давай договоримся: если ты прямо сейчас скажешь, где прячешься, я уйду.

Как же захотелось сказать! Поверить на слово, как в детстве, только из-за слепого доверия, что не позволяло сомневаться. Но это же ловушка (?). Никакой убийца не стал бы исполнять такие обещания.

(а если это не убийца? Уилл или Майкл захотели пошутить и устроили этот... цирк) 

(это шутка. все это полнейшая глупая шутка. опять разыгрывают. нужно встать, пересилить себя, выйти и высказать наконец...)

(а Майкл ведь умер)

— Зря ты так. Я же говорила, что хорошо в прятки играю.

Свет загорелся.

Нет, в комнате не было никого, окно было распахнуто совсем чуть-чуть и именно эта маленькая щёлочка создавала сквозняк.

Кто-то был снаружи. За ручку дернули. Ана вздрогнула и вибрация двери окончательно её выдала.

— Я нашла тебя, Ана. Выходи.

Можно уже не молчать.

— Пошла ты. — Процедила она и сбросила трубку.

Ручку дернули сильнее. Опять вздрогнула, набирая номер полицейского участка.

Три гудка. Два удара в дверь, заставивших голову несколько раз приподняться. Опять женский голос: 

— Здравствуйте, вы позвонили в полицейский участок города Си-Эйдос, на...

— Главная улица, дом номер 1541. На меня напали! — Срывается она и вместе с этими словами приходит сознание, умоляющее её терпеть. Нужно всего лишь дождаться сирен.

— Как вас зовут?

Ещё один толчок.

— Анастейша... Анастейша Хортон.

Затишье.

— Анастейша, оставайтесь со мной на линии, хорошо?

Девушка кивнула, не теряя бдительности. Сирены. Только бы дождаться! Медленно встала, разминая суставы рук, но не выпуская ножик, который навряд ли ей сильно поможет.

(но ей снова придётся довольствоваться хоть чем-то)

— Анастейша! Ты меня слышишь? — Спрашивает оператор.

Кое-как она выдавила «да».

Замок задрожал.

Ана вспоминает, что вазочка с ключами от комнат всегда стоит на самом видном месте. 

Поражаясь тому, что ей удавалось сдерживаться столько времени, Ана всхлипывает. Выставляет своё ничтожное оружие перед собой, готовясь к атаке.

— Анастейша, что происходит?!

— Он... — Хочется добавить что-то, попросить у собиседницы нечто важное, но сил разжать зубы не находится. Ей кажется, что больше никогда она не сможет говорить. Последнии слова, и такие жалкие, глупые, как и она сама.

— Что он?

Ана не ответила. Всем своим немногочисленным весом придавила дверь, пытаясь отразить неминуемое проникновение.

Силы неравные. Тем не менее, у девушки получалось сдерживать натиск ещё пару секунд. Может, минуту.

А после крики женщины на другом конце города уходят далеко-далеко.

Дверь толкнули.

Телефон упал на пол.

Человек, стоявший перед ней, медленно подошёл. Плечи его казались слишком широкими, не стоило даже думать о том, чтобы броситься к выходу. И она побежала к окну.

Распахнула его шире, когда голову нестерпимо больно потянули назад за волосы. Негромко вскрикнула, буквально слыша, как несколько клочков отделяется от головы, но сопротивлялась, делает шаг к окну.

Кажется, до него не меньше нескольких метров, хоть и стоит сделать только один шаг...

Сирен не было. Телефон, может быть, сел. Она не успела подумать или попытаться навострить слух – слишком больно.

Рука неизвестного тащила её до ванной, а потом толкнула так, что поясница слишком сильно приложилась к кафелю. Перед глазами вспыхнули сотни фейерверков. Как будто выпила слишком много или встала резко, но тогда эти серебристые пятна сопровождались нестерпимой болью.

Оперлась руками о кафель, стараясь подняться, но сильный удар в грудь заставил обратно лечь.

Повернул кран. Её воспалённую голову обожгла вода. Настоящий кипяток с каждой секундой становящийся все горячее.

(быстрее умрет)

И Ана закричала.

Кричала, ничего не видя перед собой уже из-за воды и смутно вспоминая о ножике, который обронила где-то совсем недалеко (ванную комнату можно измерить пятью шагами, только тогда она казалось необъятной).

Что-то тонкое пронзило живот, но сразу же вышло. Первая красная струйка стеков вниз.

Опять крик. Все ещё никаких сирен.

Необходимо было держаться. Только ради сирен. Держаться, чтобы услышать сирены.

Ана снова попыталась подняться, оперевшись спиной о спинку ванной, но успела только, с невероятным трудом, достать из-под спины руки. Джинсы стали слишком тяжёлыми из-за наполнившей их воды, но она все же кое-как согнула ноги, прижимая ими раненое место. 

Опять что-то тонкое прикоснулось к коже, но на этот раз попало прямо в колено, пытаясь разрубить коленную чашечку. Человек со злостью дёрнул за своё оружие и сломал его на две части. Острый конец искривился на тридцать градусов и тем самым вошел в плоть ещё глубже, принимаясь к кости. Зелёная ручка упала на пол, звук от её удара смешалась с её плачем и сводящимися с ума ударами капель воды.

Ана охрипла, но не могла никак успокоиться. Она кричала, пока по комнате ходили какие-то люди, разговаривали друг с другом, недолго пытались уговорить её подняться.

Но она не видела никаких людей. Сирены так и не зазвучали, сколько бы она не ждала их. Теперь самым страшным и в то же время необходимым было увидеть очертания широких плеч и комбинезон болотного цвета.

Кто-то подошёл сзади, поднял её на руки. Она вырывалась, била нового человека в грудь и лицо, наверное, задела глаза, ведь он тоже громко выругался. Кто-то другой на ходу пытался извлечь из её ноги остатки того самого маленького ножика, которым она собиралась защищаться.

Её вынесли из комнаты, пытались что-то узнать, спросить, но во время недолгого просвета, Ана поняла, что захлёбывается кровью. Из последних сил оторвала прижатую к животу красную руку и, через мгновение после того, как она посмотрела на неё, весь мир окончательно перекрасился в мутный цвет фейерверков.

A/T все ошибки исправлю завтра, но мне было необходимо опубликовать это. Что думаете?)