35. Она ещё не знает
Мой болеметр начал вибрировать и подавать сигнал тревоги так часто, что я совсем перестала его носить. Эта штуковина и правда работала, и ей точно не нравилось мое состояние, мой пульс, моя кожа и те звуки, которые я издавала, когда плакала. Уже несколько раз мама звонила мне именно тогда, когда я лежала на больничной кровати, содрогаясь от рыданий…
Из больницы меня забрали домой, в Атлон, где я с трудом, но пережила ноябрь и декабрь. Наступил январь. Зима была темной и ветреной. Мои дни – однообразными, ровными, похожими друг на друга, будто их готовили по одному рецепту и пекли на одной и той же сковороде.
Я просыпалась каждое утро в восемь, Карина помогала одеться, мама завтракала со мной, потом я читала, училась, сидела у окна или смотрела телек, или делала что-нибудь еще, помогающее отвлечься.
Мама брала меня в шопинг-центры, покупала платья, водила в кино. Бабушка присылала книги, диски и выпечку. Папа и Герман порхали вокруг, как только оказывались рядом.
Я чувствовала себя маленьким ребенком. Особенно когда мама катила меня в кресле-каталке по шопинг-центру, сунув в руки пачку домашнего печенья.
Я и была ребенком. Большим восемнадцатилетним ребенком, который никогда не вырастет. Никогда не обзаведется семьей, всегда будет нуждаться в помощи близких. Всегда будет сидеть в самой высокой башне Стигмалиона и смотреть, как принцы проезжают мимо, торопясь к своим принцессам. А их принцессы не умирают от прикосновений.
Но хватит о грустном.
Мне нравилось, когда в гости приезжала Соня. У них с Юлей было сильное сходство: овал лица, форма губ, цвет глаз. Я могла бы смотреть на нее часами, даже если бы она решила просто молчать. Хотя молчать – это не про Соню. Она докладывала обо всем, что творилось в стенах университета и не только. О том, как из университетской лаборатории сбежала мартышка, после чего эвакуировали пол-универа, а животное три часа ловили спецназовцы в защитных костюмах, потому что мартышка была заражена вирусом иммунодефицита. О том, как в их жилом комплексе прорвало трубу, и на нижнем этаже можно было плавать на надувном матрасе. О том, как от Егора забеременели две девушки сразу!
Только об одном человеке я никогда не спрашивала, и каждый раз, когда Соня порывалась начать говорить о ней, я останавливала ее. Не нужно. Стоп. Радиация. Опасная зона. О Юле ни слова.
Она засыпала мою электронную почту письмами, но я не отвечала. Она порывалась приехать, но я сразу предупредила, что её встретит запертая дверь. Однажды она все-таки явилась, но я закрылась в комнате и так и не спустилась к ней – не смогла себя заставить. Она поговорила с отцом и уехала. Стыдно ли мне было? Ужасно. Но лучше уж испытывать стыд, чем кошмарную боль.
Кто-то когда-то сказал, что пережить смерть человека легче, чем его предательство. Поверьте, это звучит странно только до тех пор, пока вас не предадут. Потом все это очень похоже на истину… я собираюсь сделать это: вообразить, что Юля не отвергла меня, а просто умерла. Что мы ехали из дайвинг-клуба и попали в аварию. И теперь её больше нет. Она не отказывалась от меня, не прогоняла меня, не угрожала мне – она просто умерла. Погибла. Та девушка, которая везла меня домой по ночному Дублину. И обещала мне себя. И обещала, что мне ни с кем не придется её делить…
Ох уж эти обещания – они как пепел, павшая листва, капли дождя или пыль под ногами – ничего не стоят.
Катя поправилась и вернулась в университет, а тот, кто ее изнасиловал, загремел за решетку. Теперь Катя готовила выставку новой серии фотографий о жертвах насилия и искала тех, кто хотел бы рассказать свою историю.
Я искренне желала этой девушке всего самого наилучшего. Я умирала от стыда, вспоминая о том, как пыталась отобрать у нее Юлю, пока она лежала в палате интенсивной терапии с изуродованным лицом и многочисленными травмами. Как я пыталась бороться с ней, опуская руки на её плечи.
Наивная. Можно бороться с разъяренной львицей, с ревнивой пумой, с взбешенной кошкой, выпустившей когти. Можно бороться, драться и победить. Но тебе никогда не победить раненого олененка, лежащего у неё на руках. Достаточно одного взгляда – и все оружие обратится в пыль.
Катя рассказала, что они разошлись с Юлей. Мы случайно встретились с ней в кафе госпиталя Святого Винсента, когда я приехала туда на очередной осмотр. Я в кресле-каталке – она с тростью. У меня травма позвоночника и сотрясение – у нее переломы ребер и сломанный нос. Красотки…
Мы сели за один стол, и Катя сказала, что уже вовсю планирует закадрить своего доктора и что Юля и я созданы друг для друга. Как Ромео и Джульетта, как Тристан и Изольда… Пф-ф…
Я слушала вполуха, не слишком вникая. Не знаю, что там творится у этой парочки, что за рокировки они устраивают, но я помню, что не успели высохнуть наши гидрокостюмы, как Юля уже выбросила меня из своей жизни. А еще я помню её состояние у дверей ее палаты – она тогда чуть не свихнулась, так переживала… Этого достаточно.
И больше я не хочу обо всем этом думать.
* * *
Операция прошла успешно. Спина и шея потихоньку восстанавливались. Невидимые мастера чинили меня медленно, но верно. Мне с каждым днем становилось лучше. Я выбралась из кресла-каталки и стала ходить с опорной тростью. Гуляла по зимнему саду – мокрому и полному слизняков. Ярко зеленела газонная трава, ветер ворошил пушистые головы пальм, умывались дождями вечнозеленые розмарин, лавр и остролист. В кустах мёрзли и ждали весны маленькие пташки с алыми грудками…
Здесь, дома, все было спокойно. Здесь никто не выдергивал из тебя сердце, чтобы сначала разбить, а потом растоптать осколки. Никто не ставил на тебя и не охотился за тобой. Никто не посягал на тело и душу.
Но что-то давящее было в стенах родного дома. Что-то очень тоскливое. Возвращаться домой на праздники, чтобы провести время с родителями – это одно. Возвращаться туда, чтобы больше никогда не уезжать, – это другое.
Я чувствовала, что мое место больше не здесь, но не могла найти в себе силы снова вернуться в университет. Снова видеть там её.
Родители подбадривали меня, рассказывали о том, как важно не замыкаться в себе, что бы ни случилось. Герман устраивал мне сеансы психотерапии. Соня подпевала ему. Бабушка – вот кому сопротивляться было сложнее всего. Она начала твердить, что уже совсем старая и что увидеть меня в мантии выпускницы и четырехугольной академической шапке с кисточкой – ее заветная мечта.
Старая, как же. Носится на спортивной машине, устраивает покерные вечеринки со своими друзьями-стариками и кокетничает с молодыми парнями в гольф-клубах. Не знаю, кто у нас старая, но точно не она.
Без понятия, чем бы все закончилось, если бы мне не написал Макс и не спросил, как дела.
Я рассказала, что дела так себе. Что в универе меня постигло разочарование и тоска, и я туда больше ни ногой. Он написал, что все скучают по мне и требуют продолжение про принцессу Стигмалиона. Я ответила, что продолжения не будет, потому что принцессу снова бросили в заточение. Слово за слово, и я выложила все, что со мной приключилось. Ну, почти все. Мне нужно было кому-то это рассказать.
«Знаешь что? Не все принцессы нуждаются в спасителе в золотых доспехах. Некоторые, я уверен, могут позаботиться о себе сами», – написал Макс, а потом взял и приехал меня проведать, чем поверг в шок моих родителей.
Они смотрели, как я гуляю по саду, а потом пью на кухне чай с незнакомым двухметровым синеглазым парнем, с которым познакомилась в Интернете, – и страшно нервничали. Можно сказать, молчаливо истерили. Хотя Макс был само очарование, держал десертную ложку, оттопырив мизинец, цитировал классиков и выглядел приличней некуда.
Потом Макс сказал, что ему пора, и попросил проводить до машины. И там сказал, что в университет стоит вернуться хотя бы потому, что жизнь коротка.
– Лера умерла, – добавил он, забираясь в свой «Рейндж Ровер». Потом порылся в бардачке и протянул мне рисунок, сделанный неуверенной, словно детской рукой. На рисунке была изображена фигурка с двумя косичками.
– Твои волосы тогда были заплетены в косы. Лера запомнила тебя, – заключил Макс, попрощался и уехал. А я так и осталась стоять посреди двора, под дождем, держа в руках зонтик, содрогаясь от холода и утирая слезы.
* * *
«Привет всем. Я знаю, что вы ждали меня, но у меня были тяжелые времена. Я влюбилась так отчаянно, как влюблялись только томные барышни из позапрошлого века. Полтора часа неземного счастья, а потом все закончилось.
Как, блин, кино! Побежали титры, включился свет, и я обнаружила себя в затхлом зале посреди рассыпанного попкорна, пустых стаканов от колы и людей, спешащих опорожнить мочевой пузырь. Я все сидела и сидела, не в силах поверить в конец, пока не подошел работник кинотеатра и не сказал: «Отправляйся-ка домой, деточка, мы закрываемся».
И я отправилась домой. А что было делать?
Но хорошо, что есть люди, которые появляются в нужный момент и говорят, что надо двигаться вперед. Что фильмы в кинотеатрах крутят круглосуточно. Что билеты всегда в наличии. Что жизнь коротка, как короткометражка, и нужно поторопиться.
Поторопиться жить».
Комментариев почти четыре сотни: все очень рады, что мне лучше. Вот прям очень.
* * *
Я вернулась в университет. Снова сидела в студенческом кафе, едва веря в то, что сделала это. Аня уминала мясной пирог и без остановки докладывала последние новости. Диана пыталась одновременно красить губы, пить сок из стакана, набивать сообщение бойфренду и о-о-очень громко материлась по-русски, когда помада упала в стакан, а ее эротическая эсэмэска бойфренду почему-то отправилась маме. Саша в футболке «Бог спортзала» жевал вареную грудку, запивая протеиновым коктейлем, и спорил с Пашей о том, можно ли стерилизовать котов в три месяца (Паша был за, Саша – категорически против).
– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Паша, выискивая признаки скрытой депрессии на моем лице.
– Отлично. Разве по мне не видно?
– Ну тушь слегка размазана, как будто ты плакала…
– Я не плакала, – заспорила я. – Я просто хреново крашусь.
– Ладно-ладно, – рассмеялся он. – Но если что вдруг…
– Если вдруг захочется прекратить свое бессмысленное существование, то сразу звоню тебе!
Паша подмигнул и отсалютовал бутылкой с колой.
– Валь, – прочистила горло Аня, – а теперь расскажи-ка нам, почему Юлия Гаврилина приходила к тебе в палату? Мы с Ди, да будет тебе известно, чуть со стульев не попадали.
– Просто мы подружились с её сестрой, а она попросила её передать мне… одну книжку.
– Ва-а-у-у, кни-и-ижку! – начали дразнить они. – Мы тоже хотим эту книжку. А книжка у неё очень хорошая? Читали бы и читали. Под одеялом. Всю ночь.
– Прекратите, – рассмеялась я, опуская взгляд в тарелку. – Клянусь, просто книга.
– Что-то я не припомню у неё никаких книг, – толкнула меня в бок Аня.
– Она ее в машине забыла.
– А, ну да, – рассмеялись они.
– Кстати, ты слышала, что её судить будут скоро? – спросила Аня, понижая голос.
– Слышала…
– Надеюсь, оправдают, ведь она всего лишь отомстила за свою девушку.
– Господи, это так романтично, – вздохнула Ди.
– Настоящая любовь, – не сдержалась я, зажмуриваясь. Как же больно. Даже если взять вилку и воткнуть в ладонь, то, наверное, будет не так больно.
– Ходили слухи, что они расстались, но они по-прежнему часто обедают за одним столиком, – сказала Аня, понижая голос. – Так что думаю, слухи, как обычно, врут.
– Точно врут, как она может оставить ее сейчас, когда она только-только оклемалась?
– Тихо, – скомандовал Саша, и мы замолкли.
В кафе вошла та, кого они секунду назад так активно обсуждали, – и мой пульс тут же зачастил так, словно я только что пробежала марафон. Я низко опустила голову: мое лицо практически лежало в тарелке с салатом, еще чуть-чуть и мне бы пришлось снимать с лица листья шпината.
– Нет, ну какие же у неё все-таки бедра и ягодицы, я просто не могу… – снова завелся Саша.
– Да-да, мы тоже не можем, – хохотнула Аня, провожая Юлю взглядом. – И пол-универа не могут. Хотя некоторые не теряют надежду. Смотрите, вон та рыжая – как там ее, Настя? – почти залезла ей на руки. А ведь они с Катей типа подруги.
Я фыркнула. Прямо в салат. Подняла лицо, чтоб посмотреть на весь этот беспредел, и – встретила обращенный на меня взгляд. Северное небо, буря, грозы, затяжная зима – все было в этом взгляде. Дыши, Валя, дыши. Воздух вокруг есть, это только кажется, что его нет…
Юля не ожидала меня здесь увидеть. Была удивлена и рада. Нет, рада скорее была оттого, что Настя так щедро выдает ей авансы.
Линию её взгляда пересекла чья-то фигура: в кафе пришла Катя. Как быстро она пошла на поправку. Теперь она уже не была едва выжившей жертвой зомби-атаки, какой я видела ее там, на лестничной площадке, стоящей за спиной Юли. Теперь она снова стала той Катей Голышевой, которой все нипочем: ни маньяки, ни завистники, ни обнаглевшие малолетки, увивающиеся за ее девушкой.
Катя присела за тот же стол, за которым сидела Юля, начала со всеми болтать, кивать и ронять тут и там ослепительные улыбки… Это хорошо, что горе не сломило ее. Что она нашла в себе силы снова жить полной жизнью. Наверное, я тоже смогу.
Я наспех доела салат, наврала подругам, что забыла книгу в аудитории, и сбежала из кафе. Если можно было назвать побегом шаткое ковыляние с использованием опорной трости. Потом втащила себя в туалет, забилась в кабинку и глубоко вздохнула, вспомнив о воздухе только сейчас.
Ничего, это пройдет. Это просто с непривычки. Потом я научусь смотреть на неё спокойно. Научусь смотреть и не истекать внутри кровью. Ради родителей, ради бабушки и всех, кто верит в меня.
* * *
Я сменила жилье. Одно воспоминание о старой квартире вызывало суицидальные мысли. Герман помог найти новую и перевезти туда вещи. Правда, она располагалась не слишком далеко от старой – можно сказать, через дорогу – но я была довольна. Университет по-прежнему близко, а Юля уже далеко.
В этом жилом комплексе тоже было много студентов. Жизнь текла и пульсировала в коридорах. Красивые девушки дарили жаркие поцелуи своим парням на лестничных площадках. Этажом выше кто-то регулярно пересчитывал струны у своей гитары. На подоконниках росла герань и некоторые другие, не слишком одобренные полицией растения. На площадке перед домом располагалась велосипедная парковка, крытая прозрачным поликарбонатом, которая опустевала по утрам и снова заполнялась вечером велосипедами на любой вкус и цвет.
Я решила, что как только спина окончательно восстановится, обязательно пересяду на велосипед. Потому что его не надо заправлять. Ему не нужно покупать страховку, платить за него дорожный налог и проходить с ним техосмотр. А еще, черт побери, заклеивать ему шины я смогу сама. А не слезно просить укуренного соседа-панка поставить запасное колесо, чтобы я могла доехать до мастерской по ремонту шин. За последнюю неделю колесо спустило уже дважды. То ли дорога до универа была усеяна гвоздями, то ли мне просто не везло.
Я вооружилась тростью и пошла в универ пешком. Погода, как назло, опять подкачала. Но на полпути рядом со мной возникла высокая фигура, и кто-то раскрыл зонт у меня над головой.
Я узнала её по аромату духов. Можно было даже не оглядываться, я чувствовала кожей, что это она. Пару минут мы шли молча… Потом Юля заговорила:
– Только не говори, что у тебя тоже спустило колесо.
– Да. И у тебя? – удивилась я.
– Какое невероятное совпадение.
– Я точно прогневила бога автомобильных шин. Это второй раз за неделю…
И мы пошли дальше, молча. Моя трость стучала о землю.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила блондинка.
– Более-менее.
– Я рада, что ты вернулась в университет.
– А я не очень. Тяжело нагонять упущенное. Сроки поджимают, преподы не церемонятся. Им параллельно, падала ты с лестницы или не падала. Хотелось ли тебе покончить с собой или нет. Сдавай тесты, даже если у тебя полголовы снесло, – кисло улыбнулась я, внезапно осознав, что несу что-то не то… Черт, зачем я все это говорю?
Юля остановила меня, мягко взяв за руку, и от одного прикосновения к её теплой коже из меня выбило весь воздух.
– Валь, я больше не могу так.
– Как? – отвела глаза я.
– Видеть, что я сделала, и быть не в состоянии все это изменить… Я хочу все исправить.
– Нечего исправлять, Юль. Ты поступила правильно. Будь я на твоём месте, сделала бы так же. Я бы не смогла оставить свою девушку в такую минуту. Просто тогда я не могла мыслить трезво. Вообще не могла мыслить. Но сейчас мне стыдно за все, что я говорила тебе там, у дверей ее палаты…
– А я уже не уверена, что поступила правильно. Теперь я думаю, что если тебе по-настоящему нужен кто-то, то не дай ему уйти. Придумай тысячу причин, обрушь небо на землю, но не дай ему уйти… Валюш…
Юля тяжело вздохнула, коснулась моей щеки и вдруг обняла так неожиданно и крепко, что я не стала вырываться. Мимо нас неслись велосипедисты, и ехали машины, расплескивая лужи, и звенел дождь. Я закрыла глаза. В голове было пусто и тихо…
Она еще не знает, что я уже все решила. Что она, отталкивающая меня от себя и угрожающая мне – «беги!» – врезалась в мою память. Что я запретила себе вспоминать о той ночи и о том, что мы делали друг с другом. Что я уже две недели встречаюсь с Максом. И что на следующей неделе он придет в гости и останется ночевать. И что перед тем как погасить свет, я проверю, льется ли из крана горячая-горячая вода.
___________________
2/10