Мертвая авеню

Когда тебя катапультирует в совершенно новую жизнь — или, по крайней мере, с размаху прижимает к чужой жизни, словно лицом к окну, — приходится переосмыслить, кто ты есть. Или каким тебя видят другие.
Джоджо Мойес, «До встречи с тобой»

Минули две недели, и жизнь вошла в определённую колею. Я относительно привыкла к тому, что каждое утро нас вытряхивали из постелей пораньше и отправляли наматывать круги вокруг центра Манхэттена, — в геометрии я ничегошеньки не смыслила, но склонялась к тому, что это, скорее, были квадраты, может даже прямоугольники, чем круги, — и даже смирилась с каждодневным унижением на тренировках.

Каждый вечер, когда мы сбегали из Штаба, чтобы проведать Венди, мне казалось, что отношения с Фениксом наконец наладились и что завтра на тренировке всё будет по-другому, но эта близость в «нетренировочное время» во время занятий всегда давала обратный эффект. Как правило, он раздражался и давал понять, что моя неуклюжесть его утомила, и это только если повезёт. В худшем случае он увеличивал нагрузку и заставлял всё переделывать до тех пор, пока я не сделаю упражнения правильно. И, когда я наконец заканчивала, мне в спину летели очередные указания.

Отца это только подзадоривало, и он явно одобрял такие меры против собственной дочери. Пару раз он даже спрашивал у Феникса, достаточно ли нагрузки я получала на тренировках в его отсутствие, явно ожидая и всегда получая утвердительный ответ.

Однако, несмотря на переутомление, мои навыки пошли в гору — те упражнения, которые раньше были мучением, теперь давались с меньшим трудом. Я чувствовала мышцы даже в тех местах, где не знала, что они есть.

Камеру наблюдения, которую мы обнаружили полмесяца назад, извлекли. Феникс рассказал, что, кроме неё, точно такие же нашли у главного входа и в тренировочном корпусе. Каждую из них отправили в штаб-квартиру Не иммунных, — по словам Феникса она находилась в Рокфеллеровском центре — где учёные пытались выяснить, в какую часть города поступали записи. Если им это удастся, станет известно местонахождение заражённых или кого-то ещё, следившего за нами.

Седых волос у Венди стало в разы больше. Мы не стали бить тревогу — её самочувствие не изменилось — так что девочка по-прежнему оставалась нашим секретом.

Шона я видела три раза в неделю. В понедельник, в среду и в субботу — в эти дни мой обед и его занятия совпадали по времени — я пораньше уходила из столовой, чтобы встретиться с ним в тренировочном корпусе.

Ему тренировки точно шли на пользу — мальчик вытянулся, его осанка распрямилась, на маленьких ручках стали немного выпирать мышцы. Шон и раньше имел спортивное телосложение, — настолько суразное, насколько только может быть в шесть лет, — потому что родители растили его подвижным и активным ребёнком: он был пловцом, каратистом и учеником воскресной школы для детей, где успевал ещё и петь в церковном детском хоре. Однако, когда Капсула завладела нашим миром, Шон, само собой, перестал посещать секции, и тогда его спортивное телосложение утратило свои качества, чем мальчик был очень озабочен.

И только для меня в этой семье самый обычный урок физкультуры представлялся концом света. В шестнадцать-то лет.

Сегодня четверг. По расписанию у нас после обеда первый урок верховой езды. В первый и последний раз я сидела на лошади в семь лет. И это был пони.

Рассчитывать на пони на сегодняшнем занятии не приходилось: все эти лошади когда-то служили в полиции, и, насколько мне было известно, в конную полицию входили только высокие и статные. Единственным утешением был тот факт, что, как правило, «полицейские» лошади были послушными и спокойными.

Когда я спросила, зачем нам ездить на лошадях, Феникс сказал, что ответ очевиден — машины не работают, а пешком передвигаться слишком затратно по времени. Когда поинтересовалась, зачем нам вообще куда-то далеко идти, он обошёлся несколькими предложениями:

— Это не имеет значения. Они знают, что делают. Наше дело — выполнять приказы. Они воспитывают солдат, так будь одной из нас — прекрати задавать вопросы и начни выполнять задания.

Занятия верховой ездой у других возрастных групп — разумеется, у тех, кто старше, — проходили три раза в неделю. Пока ещё никто не умирал, но это отнюдь не значило, что я не могла стать первой жертвой.

Волнения перед предстоящим уроком было хоть отбавляй, а после обеда, когда нас выпустили на улицу и повели к тем самым решётчатым воротам, за которыми мы с Фениксом обнаружили камеру, стало ещё страшнее. Я думала, что на занятии точно упаду и сверну себе шею. А потом Ронда воспользуется случаем и с превеликим удовольствием растопчет меня на своей лошади.

По поводу Ронды Феникс оказался прав. С тех пор, как он при всех выставил меня своей любимицей, она ни единого слова мне не сказала, однако, явно меня возненавидела, о чём мне неугомонно напоминали её буравящие взгляды. Сьюзан рассказала, что та драка в столовой между ней, Рондой и подоспевшей на помощь Мией закончилась без особых травм, потому что взрослые их быстро разняли, однако девушки успели повыдирать друг другу волосы.

По дороге в комнату Ронда пообещала расквасить нос Сьюзан, за что нос ей самой расквасила Мия. К счастью, никто не придал этому большого значения, так что Мия после этого инцидента осталась в полной неприкосновенности. Справедливо, ведь в сложившейся ситуации Ронда, будучи провокатором, была единственной виноватой. Мия и Сьюзан в свою очередь просто защищали своих друзей, и это было правильно.

За всё это время Мия не обращала на меня никакого внимания и поэтому я решила, что была абсолютно безразлична для неё. Оно было и к лучшему. Для всех Мия была либо преданным другом, либо просто опасной особой, которую следовало остерегаться. Мы не были друзьями, так что такая позиция как нейтралитет меня более, чем устраивала.

Дориан — с ним я виделась каждый раз, когда ходила в столовую, и мы проводили время вместе на перерывах, если он не был занят, — рассказал, что с Мией они стали видеться чаще и сильно сблизились, да и, по правде говоря, признался, что она ему небезразлична. Сколько ни старалась, у меня так и не получилось хотя бы на мгновение представить, что Мия увлечена Дорианом, но я искренне надеялась, что у них всё сложится. Разумеется, если это осчастливит моего лучшего друга.

— Слухи распространяются невероятно быстро, и это место — не исключение, — пройдя через ворота, капрал Стоунстрит остановился у металлических дверей, что служили входом в конюшню, и сложил руки на груди. — И, без сомнений, каждый из вас уже знает о камерах наблюдения, которые обнаружили на территории Штаба.

По толпе новобранцев прошёлся шепоток, который отцу тут же удалось пресечь одним только взглядом. Не мы распустили эти слухи — они пошли из штаба Не иммунных.

— Могу вас заверить, каждая камера была извлечена, а местность — тщательно обыскана, — Стоунстрит говорил таким тоном, будто являлся ученым, рассказывающим народу о нейтрализации опасности. — Нет никаких поводов для беспокойства. Бояться вам здесь стоит только сержанта Янга.

В толпе не прозвучало ни одного смешка, кроме его собственного — отец усмехнулся шутке Стоунстрита, которая была не так уж далека от правды. Именно поэтому никто не засмеялся. Ещё при первой встрече с ним, каждый из новобранцев усвоил урок: одно неверное движение, и он размажет их по стенке. Отцу такое отношение к собственной персоне явно льстило.

Стоунстрит открыл папку, которую перед этим держал в руках, и начал перечислять, кому какая лошадь достанется.

— МакМартин – Дорофей, Липтон – Вилорог, Холдер — Мичиган, Сарандон – Терпсихора, Митчелл – Вайрес, Янг – Парламент...

Тогда я ещё даже не успела понять, что произнесли мою фамилию, как вдруг Феникс перебил капрала Стоунстрита:

— Янг не сядет на этого коня! — возмутился он властным тоном. Как у него хватало дерзости спорить с ними? Это же глупо. Особенно в том случае, когда рядом стоял мой отец. Или они там все были равны? Конечно же нет. Феникс был всего лишь вожатым отряда новобранцев в то время как эти двое — заправляли почти всем. — Вы видели, что он делает с людьми!

Я обеспокоено посмотрела на Феникса и, тут же перехватив его взволнованный взгляд, испуганно спросила:

— Что он делает с людьми?.. — ужаснулась я.

— Тебе досталась самая агрессивная лошадь во всей конюшне, — предупредил он низким тоном. — Он управляет людьми, а не они им...

— Она справится, — твёрдо заявил отец, буравя моего командира взглядом.

— Я поменяюсь с ней лошадью, — решительно вступился за меня Феникс. Он что, защищал меня от моего же собственного отца? — Пускай берёт Мичигана, а я возьму Парламента.

Возможно, в тот момент я думала не о том, что действительно имело значение, но лихорадочно пыталась припомнить фамилию человека, которого определили к Мичигану. Холден? Холлэнд? Холдер!.. Теперь мне была известна хотя бы фамилия моего «защитника» и партнёра по преступлениям против закона. Уже неплохо.

— Она справится, — ещё раз повторил отец раздражённо, и по его напряжённой позе и выражению лица я поняла, что терпение его было на пределе.

Его выводили из себя любые ситуации, где с ним спорили. Особенно когда дело касалось его собственной единственной дочери. То есть меня — счастливицы.

— Я справлюсь, — неожиданно для самой себя повторила я за отцом и, попытавшись принять самоуверенный вид, посмотрела на Феникса.

По его скептическому взгляду я поняла, что заверить его в этом у меня не получилось.

— Слышал? Она справится, — добавил отец, но Феникс проигнорировал его реплику.

— Будь осторожна, — парень положил руку мне на плечо и наклонился к моему уху, чтобы прошептать предостережения.

Бабочки в моем животе затянулись огнём, но я, благодаря вселенную за то, что Феникс не видел моего лица, с ощущением вины сбросила его руку со своего плеча и ничего не ответила. Пора бы ему прекратить меня опекать. Его согласия в том, чтобы оставить Венди, хватило бы на годы вперед. Это было единственным, в чём я нуждалась. Больше мне от него ничего не было нужно. Я не повзрослею, пока другие не перестанут воспринимать меня маленькой девочкой.

Повернув голову, я поймала встревоженный взгляд Сьюзан. Она определённо была согласна с Фениксом.

По выражению лица отца я поняла, что он удовлетворён тем, что я не протестовала против этой лошади. Остальные сочувственно и понимающе молчали. В стекле ближайшего окна я заметила наше отражение и с удовольствием обнаружила, что вид у меня был почти отсутствующий. Впервые я сумела скрыть парализующий страх, от которого кровь стыла в венах.

Я панически боялась лошадей.

С детства я восхищалась этими животными. Они казались воплощением грации и красоты в нашем мире, но при этом они были невероятно сильными, и это пугало. Смотреть на то, как они скачут, встают на дыбы, проделывают ещё что-то эдакое, — бальзам на мою душу. Но сесть на спину одного из них и доверить лошади свою жизнь я была абсолютно не готова.

Я должна справиться с этим. Должна забыть о страхе и помнить только о том, кто на меня будет смотреть. Что они увидят сегодня: маленькую плачущую девочку или девушку, которую не напугаешь копытами, — зависело только от меня.

Стоунстрит закончил с именами, и нам открыли двери. Сжав волю в кулак, я перешагнула порог вместе с остальными.

«Я должна похоронить слезы вместе с жалостью к себе».

Я продолжала произносить эту фразу про себя. Пыталась проникнуться её значением и превратить в приобретённый рефлекс. Ежесекундно я обещала себе измениться: «сейчас, прямо сейчас, с этого самого мгновения я забуду о страхе. Его не существует.»

Пока выходило плохо, но у меня, по крайней мере, получалось избегать панических атак.

За дверью нас ждала лестница. Не вверх. Вниз.

Длинная, почти как эскалатор на станции метро «Сто девяносто первая улица».

Мама однажды сказала мне, что подземный мир огромен. Говорила, что в каждом городе есть самая настоящая подземная система с разными секретными ходами и различными припасами. Тогда я сомневалась в её словах. Кто бы мог подумать, что она была права? Как жаль, что она этого не увидит.

При мысли о маме живот скрутил мучительный спазм. Я никогда не смогу рассказать ей об этом.

Коридор с лестницей был очень узким, так что мы шли по одному. Возглавлял нас отец, а Стоунстрит замыкал вереницу. Лошади что, жили под землёй и никогда не выходили на свет? Какой тогда вообще смысл их здесь держать и учить нас верховой езде? Если выходили, то как? Эта лестница была слишком крута даже для людей.

Когда мы наконец спустились, то упёрлись в деревянную дверь, сплошь покрытую паутиной. Я сглотнула. Что, так трудно почистить? Когда они были здесь в последний раз?

И тут я вспомнила об одном происшествии с Девой Марией, которое описывалось в Библии. На уроке религиоведения в школе нам рассказывали о том, что, пытаясь скрыться от погони, она с Иисусом на руках юркнула в пещеру. Множество пауков мгновенно сплели паутину на входе в укрытие Пресвятой Девы, так что, завидев это, её преследователи решили, что туда давно никто не входил, и отправились искать дальше. Так она спаслась.

Похоже, это был такой приём. Маскировка. Если кто-то нежеланный и проник бы сюда, то, вероятно, развернулся и ушёл бы, так и не узнав о том, что пряталось за этими стенами.

Что ж, в этом был смысл. Хотя всё равно было неприятно.

Отец бережно, стараясь не задевать паутину руками, открыл дверь, и наши лица озарил приятный желтоватый свет. Такой раньше был дома.

Я сглотнула. Не думать об этом. Дома больше не существовало. Отныне мой дом здесь.

Едва перешагнув порог, я заткнула нос рукой. Ну и запах! Это было первым, на что я обратила внимание.

Тишину нарушало непрерывное чавкание — кто-то из лошадей жевал сено — и иногда ржание. Внутри было тепло, светло и сухо, хотя помещение под землёй я представляла совсем иначе. У лошадей условия были лучше, чем наши. Вдоль стен я насчитала семь стойл и пять денников, и это было далеко не всё. «Коридор» с лошадиными «комнатами» в конце заворачивал налево. На каждой «комнате» висели таблицы с именами.

Скользя взглядом по стойлам и денникам, я наконец обнаружила Парламента. Его поместили в денник. Значило ли это, что он действительно был таким, каким его считали?

Я подошла ближе и посмотрела на него сквозь решётку. Парламент был высоким, статный вороным конём и, кстати говоря, стоял ко мне задом. Я много раз слышала о том, что нельзя подходить к лошади сзади.

— Давай я тебе помогу, — раздался голос Феникса позади меня.

Это звучало так, будто у меня не было выбора. Он отпихнул меня в сторону и принялся возиться с замком денника.

— Мне не нужна твоя помощь, — соврала я. — Или чья-либо ещё.

— А мне не нужно твоё одобрение, Эйприл, — он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.

Я закатила глаза и обречённо вздохнула. Я никогда не научусь, если он будет меня опекать.

Феникс отворил дверцу и, взяв Парламента, кажется, за недоуздок, вывел его из денника. Я рефлекторно отскочила назад. Раньше мне не приходилось находиться с таким крупным животными на столь близком, а значит опасном расстоянии.

— Ещё два таких движения, и ты допрыгнешь до Сингапура, — подстегнул Холдер и похлопал коня по плечу. — Пока он спокоен. Большинство коней здесь мерины, а он жеребец, что делает его более агрессивным. Поэтому я боюсь за тебя.

«Я боюсь за тебя».

Феникс действительно только что сказал это?

Я огляделась по сторонам. Все выводили своих лошадей из денников и стойл и надевали на них амуницию — кто-то был очень неуклюжим, как Боб, а кто-то вёл себя вполне уверенно, как Мия. На свою гнедую напарницу она уже проворно надевала седло. Видимо, у неё был в этом опыт. Девчонка-ковбой?

Феникс надевал на коня уздечку. Я заметила, что он постоянно тянулся к сумке, что висела на крючке двери денника Парламента, доставал оттуда идеально-ровные белые кубики сахара и незаметно для всех кормил его. Что это он делал? Пытался задобрить лошадь, прежде чем я её оседлаю?

Я подошла ближе. Феникс к тому времени уже занялся седлом. Вблизи Парламент был ещё красивее. Чёрная, как смоль, его шерсть блестела подобно начищенному ониксу. Его выразительные, почти чёрные глаза обрамляли длинные ресницы.

Я рискнула прикоснуться. Лишь одно робкое касание — и я почувствовала тепло. Его шерсть на ощупь была подобна шёлку. Против воли я улыбнулась. Не зная, как он сам себя чувствовал, я гладила его и успокаивалась.

Феникс затянул подпругу потуже и похлопал Парламента по холке. Я продолжала улыбаться, но Феникс на коня косился недоверчиво.

— Холдер? Это твоя фамилия? — вдруг спросила я, не глядя на своего собеседника.

Сейчас моим вниманием целиком и полностью владел Парламент, но поговорить я была не против. 

— Да, — Феникс был таким, каким всегда и выглядел — немногословным.

— А имя? Неужели тебя назвали Фениксом? — поинтересовалась я.

— Это заменяет мне имя, — отрезал Холдер.

Он вручил повод мне в руки и попросил оставаться на месте, пока он не скажет идти в манеж. Здесь ещё и манеж был... прямо здесь. В подземелье. Пора было перестать удивляться.

Через десять минут все были готовы к уроку, а я сидела на стоге сена в углу и мирно посапывала. Из дремоты меня вытряхнул Феникс, быстрым движением руки подняв на ноги. Я поморщилась от яркого света, что мучительным залпом ударил в глаза, когда я подняла веки.

Отец тут же всучил мне чёрный замшевый шлем с серой полоской посередине. Остальные были в точно таких же защитных головных уборах.

Феникс научил, что идти следует с левой стороны, держа лошадь за повод у её подбородка. Я старалась слушать его и запоминать. Полезно для разнообразия быть внимательной.

Интересно, откуда он столько знал об обращении с лошадьми? Наверное, как командира отряда новобранцев, его научили этому ещё в самом начале.

Мы завернули в тот самый «коридор» с ещё большим количеством лошадиных комнат, — почти все они были пусты — в конце которого я заметила широкие деревянные двери.

Отец, ведя за собой рыжую лошадь с белой проточиной на морде, вошёл первым, мы — следом. Это было просторное прямоугольное помещение с песком на полу и довольно высоким — для подземелья — потолком. Стены — судя по всему, когда-то белые, — выглядели не лучшим образом: грязные, серые и явно влажные. Окон в помещении, разумеется, не было.

Зато были ещё двери. Напротив входа широкая белая со встроенным терминалом, а рядом — такая же маленькая.

Мы выстроились в полукруг. Справа от меня в своей обычной самоуверенной манере стоял Феникс, скрестив руки на груди, а слева себе под нос нечленораздельно ворчал Боб что-то про ужасные условия и развитие астмы в помещениях с повышенной влажностью.

Отец и капрал Стоунстрит обозначили основные детали, объяснили, что мы будем делать на сегодняшнем занятии и кое-что поведали о мерах безопасности на уроках верховой езды. Я впитывала как губка, потому что опозориться сегодня или получить очередную травму мне хотелось меньше всего.

Залезть на Парламента самостоятельно не получилось, так что Феникс меня подсадил. Я спешно поблагодарила его за помощь, но не забыла заметить, что справилась бы и без неё, — я соврала для того, чтобы выглядеть как можно более уверенной, — но он проигнорировал мои слова. Вместо этого Холдер наскоро объяснил мне как правильно заставить лошадь идти, как тормозить и тому подобные вещи. Здесь я с ним поспорить уж точно не могла и поэтому не стала.

Сначала мы двигались шагом вдоль стен манежа, находясь на расстоянии в полтора крупа, — оно постоянно нарушалось, и нарушения эти каждый раз сопровождались раздражёнными вздохами Мии — а потом перешли на рысь, и тогда я поняла, как сильно рада тому, что у меня грудь не такая большая, как, например, у Сьюзан. Ей во время занятий по верховой езде это явно доставляло дискомфорт.

Всё шло хорошо до тех пор, пока я не забылась. Парламент оказался слишком близко к крупу лошади Квентина и, неожиданно выйдя из-под контроля, больно цапнул её зубами. Та лягнула его задними копытами. Парламент встал на дыбы. Я почувствовала, как воздух захватывал меня в свои объятия и зажмурилась, ожидая удара о землю.

Это было больно.

Я упала на спину, но у меня хватило ума отползти подальше как можно скорее, чтобы не получить копытами по лицу. Вернее, я успела только начать отползать.

Избавившись от всадника, Парламент ощутил своё превосходство в полной мере и почувствовал свободу. Он, словно подстрекая лошадь Квентина подраться, догнал её и укусил снова. Лошадь издала протяжное измученное ржание и ещё раз ударила его задними ногами. Парламент отскочил в сторону и едва не задел меня.

Откуда ни возьмись, подоспел Феникс, закрыл меня своим телом и получил копытом по спине. Если бы не он, это же самое копыто ударило бы меня по лицу. Холдер не закричал, не застонал, его лицо лишь на долю секунды исказила гримаса боли, но парень не растерялся и отодвинул меня подальше, неизменно пряча под собой. Он обеспокоено оглянулся назад, и я боязливо выглянула из-за его плеча.

Отец уже держал Парламента за уздечку и ругал его за ужасное поведение. Едва завидев мой взгляд, он замолчал. В его грустных глазах я заметила боль. Он переживал за меня и сожалел о произошедшем. Я точно это видела. В моей душе затеплилась надежда: отец позволит мне взять другую лошадь.

Феникс был прав с самого начала.

Все сочувственно и понимающе молчали.

Феникс встал с меня, когда понял, что опасность миновала. Он не помог мне подняться на ноги, не подал руки. Он решительно направился к отцу и в пару широких шагов преодолел расстояние между ними. Холдер развёл руки в стороны и заговорил:

— Теперь вы видите, сержант Янг? — последние слова он выплюнул, словно это был яд. — Дайте ей другую лошадь. Это хорошим не кончится.

Я различила борьбу на его лице. Отец не знал, что делать. Самое странное, даже я теперь сомневалась в том, что считала правильным. Только что я опозорилась при всех в тысячный раз. Пора бы это заканчивать. Да, сейчас я упала, но дело довести до конца была просто обязана. Сейчас или никогда.

Отец принял решение. Он ободряюще похлопал Феникса по плечу в знак благодарности за спасение дочери и сказал следующее:

— Пускай возьмёт Фауну. Она в деннике.

Я кое-как поднялась на ноги и подбежала к ним, на ходу пытаясь восстановить дыхание.

— Нет! — возразила я. — Я продолжу на Парламенте. Сами говорили, что я справлюсь. А это всего одно падение. Лишь одно, — я развела руками в сторону и требовательно посмотрела на отца.

Тот покачал головой:

— Это исключено.

— Но!..

— Это не обсуждается, Эйприл. Поторопись, тебе ещё идти за новой лошадью, а время у нас идёт. Не трать его на пререкания, — отрезал отец.

— Эйприл, ты должна послушать, — обречённо вздохнул Феникс.

— Подсади меня! — потребовала я, глядя на него.

— Даже не думай об этом, — Холдер предостерегающе покачал головой.

Обиженная до глубины души, я фыркнула:

— Ты не можешь мне запретить, — сморозила я самую большую глупость за сегодняшний день.

С этими словами я вставила левую ногу в стремя, правую закинула на седло и почти смогла залезть, но, пытаясь выпрямиться, едва заметно ударила жеребца по животу. Парламент воспринял это как команду «с места в карьер» и что есть мочи рванул на другой конец манежа. Все ахнули, кто-то выкрикнул моё имя, а я тем временем чувствовала, как неизбежно сползала.

Я обречена. Он растопчет меня.

Падение — лишь одно мгновение, но только не для того, кто падает.

Для меня это мгновение растянулось на минуты, часы, дни, годы. Я успела подумать о том, что будет без меня с Шоном, как на мою смерть отреагирует отец. Думала, больно ли мне будет, и увижу ли я свет в самом конце. Подумала о маме и посмела предположить, что могу увидеть Рай. На одну бесконечную секунду я почувствовала свободу и спокойствие.

К тому времени, как моя спина ударилась о землю, я уже успела смириться с неизбежностью своей скорейшей кончины. Боли я почти не почувствовала. А потом моя рука зашевелилась, и тогда я поняла, что не умерла. В тот же самый момент моё тело пронзила внезапно подступившая боль, и меня схватил ужасный приступ. Тело раскалывалось от мучительной боли, которую я глотала так много раз. Моё достоинство медленно, но верно растворялось в моих же слезах.

— Эйприл! — его голос звучал, как торжественный звук в тишине. Феникс приземлился рядом со мной и взял моё мокрое от слез лицо в ладони.  — Эйприл!

— Я должна... — повторяла я, словно одичавшая. Моя голова замоталась из стороны в сторону. — Я должна по...

Всё провалилось в темноту.

***

Я распахнула глаза и села на постели, в панике хватаясь за простыни в попытках унять дрожь всего тела и восстановить дыхание. Тяжело дыша, я схватилась за шею, которую свёл ужасный приступ, — по ней будто демон полоснул когтями — когда поняла, что была здесь не одна.

На меня уставились две пары глаз — третий же, Дориан Теллер собственной персоной, безмятежно дремал на стуле по мою правую руку. У изножья кровати сидели Сьюзан и Мия. И все они были в белых больничных халатах.

Забавное зрелище. К лицу такая резкая смена имиджа была только Сьюзан. Она будто родилась в этом халате.

В носу я ощущала всем знакомый запах больницы. Стены комнаты были белоснежными, отчего создавалось мнимое ощущение стерильности.

— Что с тобой такое? — Сьюзан подсела ко мне ближе приобняла за плечи, стараясь успокоить. — Дурной сон?

Я кивнула, хотя уверена в этом не была. Я ощущала ужас и мрак в моей голове, но не могла вспомнить, что именно меня так напугало. Мия, не сказав мне ни единого слова, — поддержки от неё я не ждала никогда, поэтому даже то, что она пришла сюда, было, верите или нет, большим прогрессом, ведь друзей заводить я не умела, при этом не просверлив им мозги, а Мия личностью казалось угрюмой, — ткнула Дориана в плечо:

— Сколько, чёрт возьми, ты еще собираешься спать? Она проснулась!

Дориан мгновенно вскочил со стула и, неуклюже перешагнув его, едва не повалился на меня. Мне было не до смеха, но на лице появилась тень улыбки. Старый добрый Дориан. Он никогда не изменится. И это было чудесно.

— Ну ты и напугала нас всех, — выдохнул Дориан, и его лицо тут же растянулось в искренней белоснежной улыбке, знакомой мне с малых лет.

Так же он улыбался до того, как вся его семья оказалась заражена Капсулой. Дориан единственный из Теллеров был устойчив к болезни. И даже с этой потерей он справился.

— Я сама себя напугала, — призналась я, и мы рассмеялись.

— Ничего смешного, Эйприл. Ты могла погибнуть, — наконец заговорила со мной Мия.

В её глазах, ровно как и в голосе, я различила укор. Но это было приятно. Приятно было знать, что ей была не так уж безразлична моя судьба.

— Простите, — я накинула одеяло до шеи и с улыбкой пожала плечами. — Я исправлюсь.

— Хотелось бы верить, — с полуулыбкой сказала Сьюзан. — Ах да, Феникс заходил, — пропела она так, будто на что-то намекала. — И он был очень взволнован...

Заметив моё недоумённое выражение лица, Сьюзан и Мия переглянулись и прыснули.

— Что? Что такое? — негодовал Дориан вместе со мной.

Я задала бы такой же вопрос, но ровно в этот же момент, когда я собиралась открыть рот, дверь в мою палату открылась и на пороге появился большой силуэт. Отец.

Я ловко отбросила одеяло в сторону и спустилась на ледяной пол. Отец раскрыл руки для объятий, и я, недолго думая, бросилась к нему. Больше никогда в жизни его не ослушаюсь.

— Папа, прости, прости, — я прижалась к нему ещё сильнее и на моих глазах выступили слезы.

Я редко называла его папой. Очень редко. И сейчас мне было за это ужасно стыдно.

Папа погладил меня по голове.

— И ты меня прости, — это был отцовский тон.

Именно так отцы разговаривают со своими дочерьми. Сейчас я чувствовала, что я его дочь, а он мой папа. Одно из самых лучших чувств на планете, которое многие воспринимают как должное, и оттого совсем его не ценят.

Но я ценила такие моменты всегда. Вероятно потому, что их в моей жизни было не так уж много. Каждый из них я помнила и могла буквально пересчитать по пальцам.

— Я тебя прощаю.

Отец отстранился, ободряюще улыбнулся мне и сказал, что должен идти. Я понимающе кивнула и отправилась обратно в постель, где меня преданными бульдогами ждали всё те же ребята. На этот раз подозрительно улыбались они все. Похоже, Мия и Сьюзан ввели Дориана в курс дела.

— Что? — моя очередь спрашивать.

— Мы просто позовём Феникса, — весело отозвалась Сьюзан, похлопала меня по коленке и встала. — Ещё увидимся. Отправим к тебе Дориана с едой и увяжемся за ним хвостом.

Каждый из них по очереди обнял меня. Я не знала, почему Мия сегодня вдруг стала так мила со мной, но мне во всяком случае это нравилось. Хорошо бы остаться в таких хороших отношениях с ней и отцом навсегда.

Через пару минут в дверях появилась высокая, стройная фигура. Феникс. Заметив его, я улыбнулась. Приятно было видеть своего спасителя.

— Как твоя спина? — вместо приветствия спросила я. Меня действительно сильно волновало это. Наверное, потому, что травму он получил именно защищая меня.

— Просто синяк, — отмахнулся он и зашёл в палату.

— Дай посмотреть...

— Эйприл, сейчас не время обсуждать мои синяки. У нас есть проблемы и похуже, — настоял Холдер.

— Не беспокойся за меня. Я в полном порядке, — заверила его я и зевнула.

— Нет. Дело не в тебе.

Я насторожилось.

В чём дело? Что случилось?

Как самый настоящий параноик, я принялась накручивать себя и придумывать самое страшное, что могло случиться. Нашли ещё камеры, но так и не выяснили, откуда предыдущие? На Штаб напали?

Феникс сунул руку во внутренний карман куртки и, выудив оттуда смятый клочок бумаги, вручил его мне. Я недоверчиво покосилась на него, но приняла записку из его рук. Разворачивая её, я обеспокоенно поглядывала на Феникса, но на его лице не могла прочитать ни одной эмоции. Он выглядел, как человек, ожидающий чьей-то реакции, но никак не наоборот. Моё сердце колотилось как бешеное.

И когда я прочитала надпись, оно упало вниз.

«СПАСИБО ЗА ДЕВЧОНКУ. ОНА ПЕРЕДАЁТ ПЛАМЕННЫЙ ПРИВЕТ. НАЧИНАЙТЕ ИСКАТЬ».