Глава 22
Николас Оуэн Дивер-Зорро
Прямо над моей головой с перебоями мерцала промышленная лампа.
Я сидел на прохудившемся садовом стуле и молча наблюдал за головорезами Zero. Пять парней под руководством Дугласа загружали вагоны коробками с детским питанием Gerber, вместо сухого молока доверху набитыми премиальным героином. В этих тридцати ящиках было не меньше миллиона долларов – лишь малой части нашей выручки от всего оборота... И тем не менее, нам все еще приходилось ютиться в крысиных норах, опасаясь гнева самозванца.
Апатично покачав головой, я отклонился на спинку пластикового кресла и уставился в пространство перед собой. По обшарпанным стенам метрополитена, покрытым зеленой плесенью и паутиной, текла сточная вода...
Должно быть, на улице пошел дождь. Жутко пахло сыростью. Землей. А еще горючим.
Пахло домом.
Я вновь сосредоточил взгляд на грузовом вагоне. В наше подземное царство не ходили электрички, но кто говорил о поездах, верно? Каждую субботу ровно в шесть вечера торговый состав прибывал к пирону за новой партией наркотиков; так нам доставляли оружие, еду, питьевую воду и все остальное...
— Эй, хватит вам прохлаждаться! — рявкнул Даг рыжему с татуировкой дракона на правом плече. — Давайте, парни, еще немного и сможете зависнуть со своими шлюхами!
— Вот вам и элитные солдаты Зорро, — ехидно огрызнулся тот. — Вместо того, чтобы вспаривать чьи-то глотки, мы разбираем гребанное дерьмо!
Дуглас закатил глаза, поднял с пола чью-то смятую пачку сигарет и метнул в него. Рыжий – Херман, кажется – фыркнул и нехотя потянулся к деревянному ящику с красной отметкой. Однако я не обратил на его дерзость никакого внимания...
Их здесь как будто не было. Меня здесь не было. Словно я и не выбирался из той темной каюты, а обнаженная красавица все еще дремала в моей постели. Растерянный, я поднес сигарету к губам и крепко затянулся. Раньше терпкая горечь Данхилл остужала мою голову, но после того, как я вкусил ее с поцелуем Вэлери, она стала лишь напоминать о ней.
И меня это раздражало. Как и ее нежные поцелуи. Все те слова. Улыбочки. А еще объятья... Какого хрена она вообще обняла меня?
Твою мать.
Скривившись, я пригладил свои волосы и, подавшись вперед, оперся локтями в колени. Мои внутренности до сих пор съеживались, стоило вспомнить, как это было, когда она... обняла меня. Это же о чем-то говорило, да? Если люди так много значения уделяли тактильности, значит, вкладывали в нее какой-то смысл?
Вот только я этого не понимал.
Мне не читали сказки, как Вэл.
Меня не обнимали, как ее.
Моя мама не приходила ко мне по ночам.
Девушки, с которыми я спал, знали свое место и не смели прикасаться ко мне, когда дело было сделано. Но она...
— Черт, — прошептал я, быстрее сунув сигарету в свой рот.
Гребанная девчонка. Так ее мамаша запудрила мозги моему брату? Она тоже обнимала его, поэтому он влюбился? Нужно больше не позволять Вэл проделывать этот трюк. Мне не понравилось.
Я солдат, а не ее нежный песик. Я – солдат. Во мне нет ничего человеческого...
Прикрыв глаза, я стиснул челюсть – с силой, до хруста – и сгорбился, все еще ощущая ее теплые ладони на своей изувеченной спине. Я уже и забыл о шрамах. Поверх старых появлялись новые, кровь пропитывала мои футболки одну за одной, но я никогда их не ощущал. Не было той боли, что в детстве. Я пережил достаточно, чтобы очерстветь ко всему...
Все хорошо, Ник. Просто знай, что тебе есть с кем поговорить, ладно?
В мое сердце будто раскаленной кочергой ткнули.
Ей читали сказки.
Ее обнимали.
Вэлери знала тепло поцелуев отца и матери.
Она выросла Ангелом.
Почему у таких чудовищ, как ее родители, выросло настоящее солнышко?
Мой рассудок медленно растворялся в воспоминаниях... Пытаясь выбросить ее образ из своей головы, я прислушался к тихому капанью воды, к шуму ветра в катакомбах за спиной, к смеху, доносящемуся из жилых коридоров – хоть к чему-то, что смогло бы спасти меня от объятий Вэлери.
Гребанная светловолосая сучка!
Я сжал кулак, раскрошив все еще тлеющую сигарету. Ненавижу ее...
Внезапно телефон в моем заднем кармане завибрировал. Застигнутый врасплох, я резко открыл глаза... и этот звук громкой трели отрезвил.
Отшвырнув на пол окурок, я несколько раз протер лицо двумя руками и только тогда выудил мобильный. На дисплее значился контакт Мейсона. Этот идиот названивал мне со вчерашнего дня, надеясь, что спустя тысячу пропущенных я все-таки уделю должное внимание его гребанному нытью!
Я обнажил зубы в беззвучном рычании и стиснул айфон, чуть ли не раскрошив его. Спустя еще пару гудков экран померк... Я выждал несколько секунд, вернул телефон на место и поднялся со стула. Нужно будет наведаться к Мейсону и напомнить ему, с кем он имел дело. Я не его подружка, которой он мог звонить, когда ему вздумается.
Парни все еще копошились у вагона.
Дуглас с жестяной банкой Короны в руках – понятия не имею, где он успел взять пиво – расхаживал между ящиками и травил шуточки с головорезами.
— Знаете, что общего у шлюхи, проснувшейся с вами в мотеле, и сексуальной учительницы в старших классах? — подмигнул Даг. — И к той, и к той вы обратитесь «эй, милочка».
Его дружки загоготали. Глядя на это со стороны, я покачал головой.
И почему я не прикончил этого бедолагу еще в детстве?
Хватит с меня, — недовольно скривился Херман, бросив на платформу ящик с «детским питанием». — Я нанимался не грузчиком, а солдатом.
— Ты чем-то недоволен? — обратился к нему Дуглас.
— Вроде того. Я не буду заниматься этим. Пусть платят каждому из нас долю от наркотиков или грузят сами! — он пнул ногой коробку.
Долю...
Эти жадные ублюдки и так получали хорошее жалование.
Под моими подошвами захрустели мелкие ошметки гравия... Мгновенно в холле повисло гробовое молчание. Остальные парни поспешили опустить голову и вернуться к работе, и только Херман продолжил стоять на месте. Его волнение выдавали подрагивающие плечи.
Они видели сломанный нос Коннора. Каждый из них помнил, что я сделал с Ройлом...
Знакомая мне с детства теплая ярость запульсировала в жилах. Вот, что я понимал. Гнев, злость, ненависть, злобу... Лишенный эмпатии и сострадания, я знал лишь то, что с детства мне прививала мать.
Гнев, злость, ненависть, злоба.
Не стоило отвлекаться на сопливые нежности избалованной Феи.
— Говоришь, ты больше не хочешь работать, Херман? — я добродушно вскинул бровь, наступая на него.
Дуглас сглотнул и уткнулся носом в банку с пивом, прекрасно зная, что следует сразу за моим «спокойным» тоном. За свою жизнь он повидал многое, что я сотворил... Но сам никогда не убивал. Даг единственный в этой банде головорез, ни разу не испачкавший руки в крови.
— Это была последняя коробка, которую я загрузил, Зверь, — кивнул идиот. — Я хочу работать на тебя, но не заниматься этим. Понимаешь? Мне не хватает крови. Когда мы уже развлечемся с суками Дьявола? Я устал тухнуть в этой дыре.
— О, правда? — я оскалился. Минотавр на моей груди забился в учащенном дыхании. — Это была последняя коробка, к которой ты прикоснулся, да, Херман?
Головорез замер. Зрачки в его глазах расширились, и в их бесконечной тьме отразился... Зверь. Я. Там было мое лицо, обезображенное гримасой слепой ярости.
Продолжая наступать на парня, я вытащил из-за спины лезвие, одним выпадом схватил Хермана за руку и припечатал ее к ящику. Никто даже опомниться не успел, как тонкое острие моего ножа продырявило его кисть и по самую рукоять вошло в доски.
Кровь брызнула на мои пальцы...
Учуяв ее сладкий аромат, я гортанно зарычал и провел языком по внутренней поверхности зубов. Дастин. В такие моменты во мне просыпался Дастин.
Мой кровный брат.
— Теперь это, и в правду, последний ящик, к которому ты смог прикоснуться, ублюдок, — головорез взвыл от боли и рухнул к моим ногам. Склонившись над ним, я взревел: — Не смей выдергивать это лезвие, иначе следующее, куда я его вставлю, будут твои глаза.
— Николас... — тихо обратился ко мне Дуглас.
Я не шелохнулся.
— Ты проявил ко мне неуважение, — продолжил я, нависая над Херманом. Мускулы его лица подрагивали от боли. — Это послужит уроком каждому, кто посмеет еще хоть словом обмолвиться о моей семье.
— Прости, — прошептал он. — Прошу прощения, Зверь, я не хотел...
В последний раз удостоив его злобным взглядом, я отвернулся, выпрямил спину и дернулся в сторону жилых отсеков. Вокруг словно ничего и не изменилось. Парни продолжили грузить вагон, Дуглас пил пиво. От прежнего замешательства, спровоцированного объятьями Вэлери, не осталось и следа.
Вне лучей ее теплой улыбки я снова заледенел, но меня это устраивало.
Проходя мимо Дугласа, я напоследок остановился плечом к плечу с ним и прошипел:
— Не смей любезничать с ней, Даг... — парень побледнел. — Не строй глазки, не улыбайся, не заглядывайся на нее. Я видел, как ты пялился на сиськи Вэлери в трюме и лишь ее присутствие вчера спасло тебя от моего клинка.
Она была чертовски соблазнительна в той пиратской рубахе с корсетом, правда. Я понимал, почему он не мог отвести от нее глаз весь вечер и потом провожал нас таким взглядом, будто хотел присоединиться... Но она никогда не будет принадлежать ему.
— Николас, я не хотел задеть тебя...
Я прервал его кивком головы.
— Не смей более глазеть на нее, Дуглас. В следующий раз я не буду тебя предупреждать.
Он нахмурился так, словно лишь в эту минуту вспомнил: мы играли только рядом с Вэл, в повсеядней жизни я оставался для него Зверем. Мальчиком, спасшим его от голода, и хозяином, которому всецело принадлежала его жизнь. Он не был моим другом, потому что у меня не было друзей.
Я не умел привязываться. Я никогда никого не жалел. И был готов умереть только ради своей матери и цели. Дуглас, Вэлери, остальные – средства. Я и глазом не моргну, когда всем им придет конец.
Не дожидаясь его ответа, я двинулся через весь освещенный тусклым светом холл в темную нишу коридоров. Эхо моих шагов пронзало воцарившуюся гробовую тишину. Где-то над нами гудела проезжающая по станции Монро электричка.
Этот мир становился Адом для тех, кто надеялся на Рай.
Смысл был так прост, верно? Мы ожидали лучшего – судьба подкидывала испытаний. Мы надеялись – она ломала. В конечном итоге все те, кто надеялся на счастье, обретали лишь страдания. А те, кто не собирался уповать на Господа, не разочаровывались в нем. Я никогда не мечтал. У меня не было возвышенных ожиданий, ведь с самого детства я знал, чем все закончится.
Дугласу и Вэлери тоже нужно было перестать надеяться, что этот гребанный мир улыбнется им в ответ. Рано или поздно, но их огонь померкнет, и тогда на месте пепелища не взойдет уже ничего. Ни нежности, ни ласки, ни любви, ни доброты...
Лишь гнев, ненависть и злоба. Вот поэтому моя мама не тешила меня пустыми надеждами. Она была честна со мной. Она любила меня в своей манере, потому что жестокость – лучшее проявление любви. Так я заранее был мертв и мне не грозила смерть от руки собственного разочарования.
В лобби было пустынно. За игральными столами и на диванах никто не сидел, стерео молчало. Или крысы разбежались по норам, когда услышали крики Хермана, или все были заняты своими делами – сути это не меняло. Я шел в полной тишине, поглощенный мыслями и шепотом матери в своей голове...
Она всегда была рядом со мной.
Приближаясь к ее кабинету, я замедлил шаг, чтобы не звучать слишком громко, склонил голову, чтобы даже взглядом не перечить ей... Затаенный страх, дремлющий в глубинах моего подсознания, выбрался наружу.
В груди свело.
— Он не стоит возложенных надежд, Кес, — раздалось из пустоты.
Голос Коннора.
Не знаю почему, но я остановился в паре шагов от двери и навострил уши. Желтые бра на стенах отбросили тени на мое лицо и руки. Отвернув рукав косухи, я коснулся пальцем выпуклых линий клейма.
Синяя вена под кожей неистово пульсировала.
— Этот мальчишка не способен и на толику той жестокости, как Дастин. Мне противно смотреть как он церемониться с этой сукой Миллера. Его брат – вот, кто настоящий наследник империи. А не этот изнеженный твоим воспитанием... — Коннор замолчал, подбирая слова. Он звучал гнусаво из-за сломанного носа. — ...эмоциональный калека.
Мои костяшки побледнели – с такой силой я стиснул кулаки.
— Он сделает все, что нужно, Кон, — ответила мама. — В глазах Николаса я вижу его отца, только в отличие от Оуэна он смотрит на меня на как на царицу, а не шлюху. Ник – вот ключ к тому, о чем я мечтала все эти годы. Если бы он был Дастином, мы бы не смогли его контролировать. Вспомни, как он перечил Оуэну и поступал по-своему, а Ник... — она выдержала паузу. В образовавшейся тишине грохотало лишь мое сердце. — Ник и шага не сделает без моего одобрения.
— Ты научила его уважать женщин... — пренебрежительно выплюнул Коннор.
— Я научила его уважать меня, — исправила мама. — Я научила его считаться со мной. Бояться меня.
Когда я уже собирался зайти, по ту сторону, за стеной, послышался едва различимый шепот.
— А что, если он узнает правду?
Свет в коридоре дрогнул. Я нахмурился, глядя на свое собственное отражение в лакированной двери, пусть и мутное, но с такими же горящими непониманием глазами.
— Не узнает...
По моей спине под футболкой скатилась тонкая струйка пота.
Мысли одна за одной начали вспыхивать в голове, как искры, но пламени что-то не давало разгореться. Я начинал думать об их словах и тут же... прекращал. Мне не следовало... Но хотелось.
Я...
Зажмурившись, я потряс головой и опустил ладонь на латуниевую ручку. В мои виски как будто пружину вкручивали – зубы сводило от жуткой боли в мозгах.
За стенкой снова раздалось какое-то копошение. Отмерев, я посмотрел на дверь, выбросил навязчивые мысли и, два раза постучав, зашел внутрь. Стоило переступить порог вишневый аромат маминых сигарет обволок мою кожу, подобно теплому одеяло, и вызвал легкую улыбку.
Вот объятья, которые я мог понять. А не то, чем пыталась меня соблазнить Вэлери.
— Мама, — почтительно кивнул я, игнорируя присутствующего здесь Коннора.
Кесседи стояла перед зеркалом и примиряла очередную пару драгоценных сережек. Ее роскошные темные кудряшки рассыпались за спиной на безупречном синем платье. От меня не ускользнуло с какой похотью Коннор пялился на нее, и его счастье, что в этой комнате присутствовала моя мать.
Не будь ее рядом, я бы вспорол ему глотку.
Он сидел в кресле у маминого стола и курил бразильские сигары, которые я подарил ей на сорокалетие. Часть его мерзкого лица скрывал медицинский пластырь; сквозь него проступали черные пятна крови.
Закипая от злости, я сцепил руки за спиной.
— Как все прошло вчера? — поинтересовалась Кес, роясь в деревянной шкатулке с золотом. На ее запястьях красовались тонкие цепочки браслетов. — Ты придерживался нашего плана или, как всегда, поступил по-своему и ослушался меня?
Она невзначай глянула на повязку Коннора, тяжело вздохнула, словно была крайне огорчена моим поступком, и снова вернулась к серьгам. Золото, бриллианты, дорогая одежда – вот, что могло заставить ее по-настоящему улыбнуться. В случаях, когда мне хотелось ее теплоты, я дарил ей что-то ценное.
И тогда лишь на секунду удостаивался ее взгляда.
— Я действовал так как было нужно, — произнес я, буквально впиваясь пальцами в свои запястья. — Вэлери доверяет мне. Осталось немного и вход в клуб ее отца будет открыт.
Кесседи выудила жемчужные комплект, поднесла его к своим ушам и покрасовалась перед зеркалом.
— А что насчет Коннора? — вскинула она бровь.
— Он дерзил мне, — рыкнул я, не обуздав Зверя внутри.
— О, все, что я сделал, так это сказал, что его сучке вдоволь достанется, когда я доберусь до нее, — фыркнул ублюдок.
Я посмотрел прямо в его глаза. Коннор ухмылялся, пока коричневая сигара, дымясь, свисала с его сморщенных губ. Сосуд на моей шее неистово запульсировал. Одна секунда – ровно столько мне хватило бы, чтобы выпороть его брюха, но я не осмелился...
Не осмелился бы испачкать ковер в кабинете матери кровью этого жалкого ублюдка.
— Николас... — окликнула мать. Когда я не ответила, она повторила чуть громче: — Николас!
Моргнув, я перевел на нее взгляд.
— Не забывай, что Коннор, как и мы с тобой, тоже причастен к этой мести...
— Это моего отца казнили на электрическом стуле, а с братом расправились как с животным! — не выдержал я. Кесседи недовольно прицокнула. — Это я все эти годы обдумывал каждую мелочь нашего филигранного плана, чтобы прийти к тому, что есть сейчас! Я заморочил ей голову. Я закинул удавку на шею ее отцу. Я стал призраком в этом городе, ожидающем новое пепелище!
— Ты всего лишь солдат, мальчик мой, — безразлично прервала мать. Она вернула на место серьги и захлопнула шкатулку. — И никто не отменяет твоих заслуг. Но, Николас, — женщина прищурилась, — мы уже все решили.
Мы уже все решили...
Ледяной озноб охватил мои внутренности. Я боковым зрением глянул в сторону довольного Коннора и на миг позволил себе представить его месть Вэлери. Уши пронзил ее полный боли крик, и меня чуть не вывернуло от той мерзости, что промелькнула перед глазами.
Я задохнулся.
— Она... Она, похоже, не знает о делах ее отца, — покачал я головой. — Вэлери не знает о том, что случилось двадцать лет назад и... Она невинна, мама. С нашей стороны было бы не справедливо...
Кесседи перекосило. Она шагнула ко мне – ее шпильки с грохотом врезались в ковер – замахнулась, и в следующую секунду ее хрупкая ладонь отвесила пощечину. Я и не вздрогнул, не ощутив ни боли, ни обиды, ни злости...
В этом и была хороша жестокость, я не ожидал от нее нежностей.
Жалящее чувство распространилось под кожей от места удара и вскоре охватило все мое тело. Я громко выдохнул, а Коннор рассмеялся, наслаждаясь шоу.
— Ты начал забывать, Николас, — угрожающе тихо произнесла мать.
— Я...
Растерявшись, я оступился и пару раз моргнул, чтобы прогнать мутную дымку с глаз. От ее вкрадчивого голоса волосы на загривке встали дыбом. Опустив голову, я уставился себе под ноги, недостойный даже взглянуть на Королеву.
— Ты начал забывать истинную цель нашего плана. Это не просто месть. Это уничтожение, Николас. Уничтожение предателей и всего их рода. Это месть. Наша цель – полное истребление Миллеров.
Не осмелившись спорить, я пару раз твердо кивнул.
— Именно поэтому я все эти месяцы прислуживаю тупой малолетке, чтобы испортить ее жизнь! — Кесседи начала выходить из себя, наступая на меня как голодных хищник. — Именно поэтому я целых два дня отмывалась от того дерьма, что она на меня опрокинула, только бы эта маленькая дрянь захлебнулась слезами!
— А он трахает ее и говорит, что эта сучка невинна, — рассмеялся Коннор.
Я поморщился.
— Ты должен уничтожить все ценное ей, Николас, — мать ткнула пальцем мне в грудь. — Ты должен уничтожить папину Фею, а потом отдать ее Коннору, раз ты не способен закончить начатое с ней! Она и ее мать должны расплатиться за мои страдания своей кровью!
Расплатиться кровью...
Я был согласен с ее словами, сам хотел того же, но что-то внутри все равно сжалось. Закрыв глаза, я тяжело задышал. Комната над ногами закружилась, и я снова ощутил себя тем маленьким семилетним мальчиком.
Мама стала выше.
Ее кабинет больше.
Коннор угрожающей.
И все они нависали надо мной как коршуны с цепями в руках.
— Судя по всему, поводок, который ты нацепила на него, слишком длинный, Кесседи, — продолжал веселиться Кон. — Звереныш начал отбиваться от рук.
У тебя нет имени, звереныш! Ты животное! Ничтожное животное! Зверь! Ты – Зверь!
Это был Коннор. Каждый раз, когда меня запирали в подвале, я оставался один на один с ним. Это был и будет он...
— Пора кое-кому напомнить о том, кто он, — холодно бросила мать.
Она толкнула меня в грудь.
Оступившись, я навалился спиной на дверь, распахнул ее и чуть ли не выпал в коридор. Мои ноги без малого подкашивались. Знакомое оцепенение начало пронзать мое естество ледяными иглами.
Кесседи вышла следом, схватила меня за рукав косухи и потянула за собой. Я брел в абсолютном молчании, слыша за спиной шаги Коннора, чувствуя его унизительные усмешки... Мы пересекли лобби, свернули в темный коридор пыточной и начали ступенька за ступенькой спускаться по узкой бетонной лестнице.
Постепенно свет затухал; мы погрузились в абсолютную темноту.
Остатки сознания, принадлежащего мальчику Николасу, ускользали...
Я больше не видел. Не слышал. Не чувствовал. Просто брел.
Следовал.
Подчинялся.
— Как и ее мать некогда, она запудрила тебе мозги, мой милый мальчик, — приговаривала мама, поглаживая меня по руке. Зверь в моей груди заурчал. — Но ничего. Я помогу тебе стать сильнее и избавиться от нее.
Мне нужно избавиться от Вэлери.
Ступеньки закончились и под моими ногами снова захрустела грязь. Коннор прошел вперед, затем вдалеке что-то скрипнуло... Эхо от звука бряцанья металлических цепей пронзило огромное пространство, растворяясь во тьме заброшенного метрополитена.
Я сгорбился под тяжестью криков, некогда звучащих в этих стенах. Моих криков. Иногда было настолько нестерпимо, что я не мог сдерживаться. И тем самым разочаровывал мать еще больше...
— Ты знаешь, что нужно делать, Николас, — подтолкнула меня Кесседи.
Моих сил хватило лишь на кивок. Я сбросил косуху, стянул с себя взмокшую от пота футболку – ледяной воздух подвального этажа тут же остудил испарину на моей груди и спине. Кто-то ударил меня по ногам, и я рухнул прямо на бетонный пол, не сопротивляясь.
Я никогда не сопротивлялся.
Даже когда вырос и стал сильнее их всех вместе взятых я не смел сопротивляться.
— После этого тебе станет легче, любимый, — шептала Кесседи. Ее слова затягивали на моем горле удавку. — Завтра ты перестанешь видеть в ней невинность. Ты возненавидишь Вэлери больше, чем когда бы то ни было, и закончишь начатое, — она присела на корточки и склонилась над моим ухом. — Ты уничтожишь все дорогое ей. Обратишь прахом все ее мечты.
Сквозь мои губы прорывались лишь надсадные рыки.
Кесседи куда-то ушла, потом снова вернулась, но уже с цепями. Мама тащила их за собой, и они шаркали на влажном от сырости полу... Пока она застегивала кандалы на моих запястьях, я смирно сидел на коленях и как в тот раз проговаривал про себя...
Жил да был мальчик. Диковинный, зачарованный мальчик. Поговаривают, он путешествует далеко-далеко. Он был чуть стеснительный, с печальными глазами...
— Ты забудешь все, что она тебе наговорила, мальчик мой, — теплые губы матери коснулись моей щеки. — Ты будешь сильным и больше не дашь ей одурачить себя.
А затем последовал удар. Громоздкие цепи с лязгом опустились на мою спину, однако я и не дрогнул. Стоя на коленях, но не падая, я опустил голову и впился зубами в щеки.
Горло царапали рычания.
— Твое имя?!
Кесседи кружила вокруг меня, наступая все ближе и ближе. Цепи звякали, встречаясь с моим взрослым и стойким телом. Сила ударов увеличилась, и вскоре я услышал первый треск собственной кожи. Затем еще и еще. Теплая кровь, согревая, стекала по моему оледенелому телу.
— Твое имя?! — мать наклонилась и отвесила мне пощечину.
Рыкнув, я встал на четвереньки и взвыл, как раненное животное.
— Дастин... Оуэн... Зверь...
— Молодец, мальчик мой, — металлическим голосом приговаривала Хозяйка. — А теперь скажи мне, кто твой враг? Кого ты должен уничтожить?
В царящем полумраке передо мной отчетливо вспыхнули пронзительные голубые глаза. Рыча, как самое настоящее животное, я дернулся – кандалы впились в мои запястья – и начал вырываться... Расшатанные гвозди в стене трещали.
— Грегори Миллер! Грегори Миллер!
— Кого ты должен уничтожить, сын? — поощрила Кесседи.
Моя кровь заливала пол...
Извиваясь, я царапал ногтями бетон, тянулся к чему-то недосягаемому. А теплый лучик света, до этого согревающий мое нутро, затухал. Я больше не чувствовал ее рук. Не чувствовал ее губ. Тьма настолько сгустилась перед моими глазами, что я больше не видел ее света.
Я больше не видел улыбку Вэлери.
— Кого ты должен уничтожить, сын?!
Замерев, я оскалился и слизал собственную кровь с губ.
— ГРЕГОРИ МИЛЛЕРА И ВСЮ ЕГО СЕМЬЮ!